Европа вошла в эпоху, когда прежние внешнеполитические иллюзии перестали работать, а новые правила еще не сложились в устойчивую систему. С одной стороны, на востоке остается военная угроза, которая после февраля 2022 года перестала быть теоретическим сценарием. С другой стороны, на западе больше нет прежней американской модели покровительства, при которой Вашингтон десятилетиями брал на себя львиную долю стратегических расходов, а европейские столицы могли позволить себе роскошь долгих дискуссий, моральных деклараций и хронического недофинансирования безопасности. Сегодня Европа оказалась не просто между Востоком и Западом. Она оказалась между силой, которую не контролирует, и зависимостью, от которой не может быстро избавиться.
Главная проблема Европы не в том, что она слаба как экономическое пространство. Напротив, Европейский союз остается одним из крупнейших центров мировой экономики. По данным Всемирного банка, ВВП ЕС в 2024 году составлял около 19,5 трлн долларов, а население на 1 января 2025 года оценивалось более чем в 450 млн человек. Это гигантский рынок, мощная промышленная база, развитая финансовая инфраструктура, наука, технологии, экспортные возможности и колоссальный регуляторный ресурс. Но именно здесь и начинается европейский парадокс: обладая экономикой масштаба сверхдержавы, Европа долгое время вела себя в вопросах безопасности как богатый, но стратегически несамостоятельный субъект.
Украинская война разрушила этот комфортный самообман. Она показала, что история не закончилась, границы в Европе не гарантированы сами по себе, а миропорядок не держится на одних юридических формулах. Но еще важнее другое: война продемонстрировала, насколько глубоко Европа встроена в американскую военную архитектуру. Даже после трех лет форсированной мобилизации ресурсов европейские страны все еще зависят от США не только в сфере ядерного сдерживания, разведки, стратегической авиации, ПРО и спутниковых систем, но и в закупках вооружений. SIPRI зафиксировал, что импорт вооружений европейскими членами НАТО в 2020-2024 годах вырос более чем вдвое по сравнению с 2015-2019 годами, а 64% этих поставок пришлись на США. Иными словами, Европа начала перевооружаться, но значительная часть этого перевооружения пока укрепляет прежде всего американский военно-промышленный контур, а не автономную европейскую мощь.
Это особенно важно понимать сейчас, когда президент США Трамп окончательно перевел американскую внешнюю политику из режима идеологического лидерства в режим жесткой транзакционности. Вашингтон уже не хочет быть “хранителем порядка” в прежнем смысле. Он хочет брать плату, навязывать условия, перераспределять издержки и использовать экономическое давление так же свободно, как военную или дипломатическую силу. Достаточно посмотреть на торговую политику последних месяцев. Даже после частичной юридической турбулентности вокруг тарифных мер администрация Трампа сохранила курс на использование пошлин как инструмента геополитического принуждения. Европейский союз в 2025 году уже был вынужден принять рамочную сделку с американским тарифом в 15% на большую часть европейских товаров, при этом по стали, алюминию и ряду чувствительных позиций нагрузка осталась выше. В феврале 2026 года последовали новые тарифные встряски и временные глобальные надбавки, что еще раз показало: для нынешнего Вашингтона союзничество не исключает экономического давления, а зачастую лишь меняет форму этого давления.
Отсюда вытекает первый ключевой вывод: Европа больше не может строить стратегию на предположении, что Америка “в критический момент все равно придет и все решит”. Америка может прийти. А может поставить счет. Может помочь. А может потребовать уступок по торговле, энергетике, Арктике, промышленным стандартам, цифровому регулированию и оборонным контрактам. Для Трампа внешняя политика - это не система долговременных обязательств, а рынок принуждения и обмена. И именно в этом состоит фундаментальный разрыв с той эпохой, в которой выросли целые поколения европейских элит.
Но и разговоры о “закате Европы” в их примитивном виде тоже неверны. Европа не исчезает, не распадается и не превращается автоматически в политический музей. Более того, последние два года показали, что в условиях давления европейская система способна двигаться быстрее, чем казалось ее критикам. По данным Совета ЕС, совокупные оборонные расходы государств-членов в 2024 году достигли 343 млрд евро, а в 2025 году ожидались уже на уровне 381 млрд евро, или примерно 2,1% ВВП. Это рост на 11% за год и почти на 63% по сравнению с 2020 годом. Европейская комиссия, в свою очередь, продвигает план ReArm Europe / Readiness 2030, рассчитанный на мобилизацию до 800 млрд евро за счет большей бюджетной гибкости, кредитного инструмента SAFE на 150 млрд евро, расширения роли Европейского инвестиционного банка и стимулирования совместных закупок. Иными словами, Европа наконец начала платить за собственную безопасность не лозунгами, а деньгами.
Однако деньги сами по себе еще не равны стратегической дееспособности. И здесь начинается второй, гораздо более неприятный для европейцев разговор. Европа десятилетиями строила комфортное постисторическое пространство, где главным капиталом считались нормы, процедуры, компромиссы и регуляторная сила. Но в мире, где возвращаются силовые сферы влияния, этого уже недостаточно. Можно быть гигантом в области стандартов и одновременно отставать в производстве боеприпасов. Можно доминировать в климатическом регулировании и одновременно зависеть от внешних поставок критических военных компонентов. Можно говорить о ценностях и при этом не иметь достаточного количества систем ПВО, складских запасов, спутниковых мощностей и серийного военного производства. Именно это несоответствие между нормативной амбицией и материальной базой стало главным европейским кризисом последних лет.
Ситуацию усугубляет экономический фон. Весной 2025 года Еврокомиссия ухудшила прогноз роста: экономика ЕС должна была вырасти лишь на 1,1% в 2025 году, а еврозона - на 0,9%, причем одним из главных факторов ухудшения прогноза были названы американские тарифы и общая неопределенность, вызванная торговой политикой США. Это очень важная деталь. Европа пытается одновременно перевооружаться, финансировать Украину, удерживать социальные обязательства, проходить через энергетическую и промышленную перестройку и при этом адаптироваться к американскому экономическому давлению. То есть европейская автономия должна рождаться не в период благополучия, а в условиях замедленного роста, дорогих заимствований и политической фрагментации.
Тем не менее именно украинский кризис показал и другой, часто недооцененный факт: когда США сокращают прямое вовлечение, Европа не обязательно парализуется. По данным Kiel Institute, в 2025 году европейская помощь Украине заметно выросла: военная - на 67%, финансовая и гуманитарная - на 59% по сравнению со среднегодовыми показателями 2022-2024 годов. Европа во многом закрывала выпадавшую американскую поддержку. Да, этого оказалось недостаточно, чтобы полностью компенсировать уход США: общий объем военной помощи Украине в 2025 году все равно был на 13% ниже средних уровней предыдущих лет. Но политический смысл этой статистики очевиден: Европа способна брать на себя больше, чем брала раньше. Вопрос уже не в возможности, а в масштабе и устойчивости такого усилия.
Именно здесь находится развилка европейской истории. Если Европа хочет перестать быть удобным ковром, по которому ходят великие державы, ей придется отказаться от трех старых привычек. Во-первых, от привычки путать богатство с силой. Богатство без защищенности - это актив, который будут шантажировать. Во-вторых, от привычки прятать стратегические решения в бесконечные процедуры. В эпоху силовой конкуренции медлительность становится не чертой бюрократии, а формой геополитического саморазоружения. В-третьих, от привычки считать, что время всегда на стороне Европы. Нет, время сейчас работает против того, кто медлит: против того, кто не производит, не инвестирует, не унифицирует закупки и не строит собственные технологические цепочки.
Европе предстоит не просто увеличить расходы. Ей предстоит заново определить, что такое суверенитет в XXI веке. Это уже не только флаг, парламент и валюта. Это способность производить боеприпасы в нужном объеме. Способность держать небо. Способность вести долгую войну на истощение, если ее навяжут. Способность выживать под санкционным, тарифным и энергетическим давлением. Способность не зависеть критически от одного внешнего покровителя, даже если этот покровитель формально остается союзником.
Путь этот будет тяжелым. Европа слишком долго жила в историческом кредите, выданном ей американской мощью и послевоенной архитектурой безопасности. Теперь кредит закрывается. И платить придется самой. Но именно в этом и состоит шанс Европы. Не в мечтах о возвращении старого мира и не в надежде, что кто-то снова будет ее охранять, а в трудном переходе от цивилизационного комфорта к стратегической зрелости.
Преимущество Китая и европейская расплата за годы самоуспокоения
Если убрать публицистический шум и посмотреть на сухой стратегический итог последних лет, то картина вырисовывается вполне определенная: главным косвенным выгодоприобретателем украинского конфликта стал Китай. Не потому, что Пекин добился громкой военной победы, не потому, что навязал миру новую идеологию, а потому, что он сумел максимально эффективно использовать чужое истощение. Пока Россия втянулась в тяжелый и затратный конфликт, Европа оказалась под двойным давлением безопасности и экономики, а США при президенте Трампе все более откровенно переводят союзнические отношения на язык сделки, Китай укрепил свое важнейшее преимущество - способность ждать, накапливать ресурсы, расширять рынки и превращать зависимость других в собственный рычаг влияния.
Именно поэтому разговоры о некой цельной и неудержимой "оси авторитарных режимов" звучат слишком упрощенно. В реальности это не монолитный блок равных игроков, а система жестких асимметрий, где Китай все заметнее выступает старшим партнером, а Россия - партнером зависимым. Для Пекина Россия сегодня одновременно является источником сырья, крупным рынком для китайской промышленной продукции, геополитическим инструментом давления на Запад и дипломатическим активом, который можно использовать без принятия на себя основной тяжести военных и финансовых издержек. Товарооборот между Китаем и Россией в 2024 году достиг рекордных 244,8 миллиарда долларов. Но за этой внушительной цифрой скрывается не равноправие, а усиление дисбаланса: Россия все глубже втягивается в зависимость от китайских рынков, платежной инфраструктуры, логистики, технологий и оборудования. Это уже не просто партнерство, а конструкция, в которой пространство маневра у Москвы сужается, а у Пекина, напротив, расширяется.
Особенно важно, что Китай сумел превратить украинский кризис не только в инструмент усиления влияния на Россию, но и в механизм более широкого внешнеэкономического наступления. Многие в Европе поспешили объявить инициативу "Пояс и путь" выдохшейся, однако цифры говорят об обратном. В 2025 году в рамках этой стратегии были зафиксированы рекордные показатели: около 128,4 миллиарда долларов пришлось на строительные контракты и еще 85,2 миллиарда долларов - на инвестиции. Причем речь идет уже не только о дорогах, портах и мостах. Китай вкладывается в энергетику, производство аккумуляторов, цифровую инфраструктуру, промышленные площадки, логистические узлы и долгосрочные транспортные коридоры. Совокупный накопленный объем активности в рамках этого проекта превысил 1,3 триллиона долларов. Это означает, что Пекин не просто присутствует в Евразии, Африке и частично в Латинской Америке, а системно встраивает целые регионы в собственную экономическую орбиту.
В этом и заключается принципиальное отличие китайской стратегии от российской. Москва пыталась и пытается менять международную среду силовым нажимом, через военное давление, шок и разрушение прежнего баланса. Китай действует иначе: он перестраивает ту же международную среду через инвестиции, торговлю, долговременные зависимости, контроль над цепочками поставок, проникновение в критическую инфраструктуру и технологическое расширение. Это медленнее, но в стратегическом смысле куда результативнее. Китаю не обязательно побеждать в войне в классическом смысле, чтобы усиливать свои позиции. Ему достаточно, чтобы его соперники тратили больше, спорили между собой, истощали бюджеты, нервничали и ослабляли собственную устойчивость. Именно такую внешнюю среду и создал для Пекина украинский конфликт. Россия ослабляется, но не рушится. Европа тревожится, но не успевает быстро перестроиться. США отвлекаются, но не уходят окончательно. А Китай получает время, пространство и рычаги.
На тайваньском направлении Пекин тоже действует гораздо хладнокровнее, чем это принято изображать в алармистской публицистике. Китай не воспользовался украинским кризисом как моментом для молниеносной силовой акции против Тайваня, хотя подобные прогнозы в 2022 и 2023 годах звучали постоянно. Но это не признак слабости. Это признак стратегического расчета. Си Цзиньпин, судя по всей логике китайской политики, исходит из того, что время пока работает на Китай. Военная активность вокруг Тайваня действительно растет. В 2025 году Китай заметно усилил масштаб операций в районе пролива и на прилегающих направлениях. Во время апрельских учений были задействованы 135 самолетов и 38 кораблей. Давление на Тайбэй усиливается, однако Пекин до сих пор избегает шага, который почти неизбежно привел бы к жесточайшим экономическим последствиям: масштабным санкциям, разрыву части внешней торговли, потрясению финансовых потоков и удару по морской логистике.
Здесь нужно понимать главное: нынешний Китай не заинтересован в авантюре, которая может разрушить собственную экономическую устойчивость в момент, когда она и без того переживает непростую фазу. Да, китайская экономика не рухнула, как этого ждали многие западные комментаторы. Но она и не вернулась к прежней безоблачной динамике. В 2025 году рост сохранялся на уровне около 5 процентов, однако прогнозы на 2026 год указывали на замедление до 4,4 процента. Сохраняются проблемы в секторе недвижимости, заметна осторожность внутреннего потребителя, а значительная часть населения предпочитает сберегать, а не тратить. Для Пекина это означает простую вещь: сейчас ему нужна не большая война, а управляемость. Ему необходимо усиливать позиции без того, чтобы спровоцировать одномоментный разрыв с крупнейшими рынками, в том числе европейскими. Поэтому Китай и предпочитает стратегию давления без окончательного обрыва. Он усиливает военную демонстрацию, психологический нажим и дипломатическое давление, но не форсирует сценарий, цена которого может оказаться слишком высокой даже для такой крупной экономики.
А вот для Европы из всего этого вытекает крайне неприятный вывод. Именно она оказалась в самом сложном положении не потому, что стала беднее или слабее всех, а потому, что слишком долго существовала в режиме стратегического комфорта. Европейские элиты годами убеждали себя, что глубокая экономическая взаимозависимость автоматически делает конфликты менее вероятными, что торговля смягчает авторитарные режимы, а американский зонтик безопасности будет раскрываться при любой политической погоде в Вашингтоне. Все три предположения оказались ошибочными. Россия показала, что торговля не устраняет силовую политику. США показали, что союзничество вовсе не означает бескорыстной защиты. Китай показывает, что экономическая взаимосвязанность может быть не гарантией мира, а формой долговременной зависимости.
Сегодня Европа испытывает давление сразу с нескольких направлений. На востоке - военный кризис, требующий перевооружения, расходов и политической собранности. На западе - транзакционная политика США, при которой вопросы безопасности все чаще рассматриваются как товар с политическим ценником. А на глобальном уровне - Китай, без которого Европа пока не может быстро разорвать торговые и промышленные связи без серьезного ущерба для самой себя. В 2024 году Европейский союз экспортировал в Китай товаров на 213,2 миллиарда евро, а импортировал на 519 миллиардов евро. Дефицит превысил 300 миллиардов евро. Это не просто статистика. Это показатель того, насколько глубоко Европа встроена в китайские производственные и торговые контуры, даже если политически она все чаще говорит языком "снижения рисков".
Но зависимость Европы давно уже не ограничивается китайским направлением. После энергетического шока 2022 года стало очевидно, что существует и другая, не менее опасная форма уязвимости - технологическая. Если раньше болезненным узлом была зависимость от российских нефти и газа, то теперь все чаще обсуждается зависимость от американских цифровых платформ, облачных сервисов, программного обеспечения и инфраструктуры искусственного интеллекта. Европейские оценки последних лет прямо фиксируют системный характер этой проблемы. Американские компании доминируют на ключевых уровнях облачных решений, программной среды и цифровых сервисов. Европа сильно отстает и от США, и от Китая по масштабированию собственных ИИ-платформ, по инвестициям в облачную инфраструктуру и по коммерциализации технологий. Иными словами, уходя от одной зависимости, Европа рискует окончательно застрять в другой.
Именно поэтому разговор о "стратегической автономии" перестал быть модной брюссельской формулой. Он становится вопросом выживания и политической взрослости. Но здесь нельзя себя обманывать: автономия не возникает из заявлений, саммитов и красивых концепций. Она требует долгих инвестиций, промышленной политики, координации, болезненных бюджетных решений, технологической мобилизации и, главное, отказа от старой психологической модели, в которой Европа считала себя центром нормы, не будучи полноценным центром силы. Китай получил преимущество именно потому, что давно мыслит на длинной дистанции, в категориях производственных цепочек, рынков, инфраструктуры и зависимостей. Европа же слишком долго жила в постисторическом мире, где казалось, что правила будут действовать сами собой, а тяжелая мощь останется делом других.
Поэтому нынешний этап не стоит описывать ни как окончательный "закат Европы", ни как полный "триумф авторитарного мира". Реальная картина сложнее, а значит, и опаснее. Россия истощается. США меняют цену своего лидерства. Китай усиливается, но действует расчетливо и осторожно, понимая пределы допустимого риска. А Европа расплачивается за многолетнюю стратегическую легкомысленность. Ее главная проблема сегодня не в отсутствии денег и не в нехватке институтов. Ее проблема - в дефиците геополитической зрелости. Если Европа сумеет превратить нынешний шок в реиндустриализацию, технологическую консолидацию и оборонную субъектность, то кризис станет для нее моментом перезапуска. Если нет, она окончательно закрепится в роли пространства, за которое спорят другие. И тогда любое усиление Китая, любой нажим США и любой кризис на востоке будут автоматически превращаться в европейскую уязвимость.
Новый подъем Европы или последняя отсрочка
Европа вступила в тот исторический отрезок, когда прежняя инерция уже не спасает, а новая стратегия еще только формируется. Самое важное здесь не в том, что европейцы наконец заговорили о перевооружении, технологическом суверенитете и стратегической автономии. Гораздо важнее другое: проект догоняющего развития уже фактически запущен. Вопрос теперь не в том, нужен ли он, а в том, хватит ли у Европы политической воли довести его до конца. Потому что догонять ей приходится сразу по нескольким направлениям: в обороне, в военной промышленности, в энергетике, в цифровой инфраструктуре, в искусственном интеллекте, в капитале, в скорости принятия решений и, что особенно болезненно, в политической субъектности.
В последние годы Европа слишком долго жила на процентах с собственного прошлого величия. Она оставалась богатой, институционально развитой, нормативно влиятельной, но при этом все менее способной быстро преобразовывать экономический вес в геополитическую силу. Именно это и стало ее главной проблемой. Европейский союз и сегодня остается одним из крупнейших экономических центров мира. По данным Всемирного банка, в 2024 году ВВП ЕС составлял около 19,5 трлн долларов. Это колоссальный рынок, огромная индустриальная, научная и финансовая база. Но весь драматизм нынешнего момента состоит в том, что одной только массы экономики уже недостаточно. В мире, где возвращается язык давления, блоков, тарифов, санкций, военного устрашения и жесткой конкуренции за технологии, богатство без стратегической собранности перестает быть гарантией безопасности.
Именно поэтому разговор о новом европейском подъеме больше не выглядит отвлеченной теорией. Он становится вопросом политического выживания. В 2024 году оборонные расходы стран ЕС достигли 343 млрд евро, а в 2025 году, по оценке Совета ЕС, должны были вырасти до 381 млрд евро. Это на 11 процентов выше, чем годом ранее, и почти на 63 процента больше, чем в 2020 году. Доля оборонных расходов в ВВП поднялась до 2,1 процента. В сухих цифрах это означает одно: Европа, наконец, начала платить за собственную безопасность реальные деньги, а не ограничиваться риторикой о ценностях и международном праве. Более того, Еврокомиссия продвигает программу ReArm Europe / Readiness 2030, в рамках которой предполагается мобилизовать до 800 млрд евро на оборонные нужды, совместные закупки, расширение производства и усиление военной готовности.
Но одни деньги еще не создают силу. Европа слишком раздроблена политически, слишком медленна институционально и слишком зависима от внешних опор, чтобы считать этот разворот завершенным. Без реального сближения ключевых европейских государств - прежде всего в сфере оборонного планирования, промышленной кооперации, технологической политики и бюджетных решений - нынешний рывок рискует остаться половинчатым. Европа уже усвоила болезненный урок: стратегическая автономия не возникает сама собой из деклараций, саммитов и красивых формул. Она появляется там, где есть общий политический интерес, дисциплина ресурсов и готовность жертвовать частью национального эгоизма ради общего результата.
Парадоксально, но именно внешнее давление подтолкнуло Европу к той решимости, которую она сама вряд ли бы выработала в комфортных условиях. Российско-украинская война разрушила остатки иллюзий о том, что на континенте больше невозможны крупные конфликты с силовым переделом пространства. Политика президента США Трампа добила другую европейскую иллюзию - о безусловной, автоматической, почти бесплатной американской защите. Вашингтон все отчетливее показывает, что союзнические обязательства теперь рассматриваются через призму выгоды, политической цены и транзакционного расчета. Для Европы это стало унижением, но именно такие унижения иногда и становятся историческим электрошоком. Они возвращают обществам инстинкт самосохранения.
Поэтому вопрос сегодня стоит жестко: либо Европа превратит нынешний кризис в момент перезапуска, либо окончательно закрепится в роли пространства, по которому ходят более жесткие и организованные силы. Европа уже почувствовала, что значит оказаться между несколькими центрами давления сразу. На востоке - военный риск и необходимость долгой поддержки Украины. На западе - американский нажим, в том числе торговый, технологический и политический. На глобальном уровне - растущее влияние Китая, с которым невозможно ни быстро разорвать связи, ни безоглядно продолжать прежнюю модель зависимости. Именно это и заставляет европейцев сопротивляться собственной провинциализации. Еще несколько лет назад словосочетание "европейская стратегическая зрелость" звучало бы как академическая формула. Сегодня это уже практическая задача.
Но было бы ошибкой думать, что европейский подъем может строиться только на страхе. Страх мобилизует, но не создает долгосрочного проекта. Чтобы у Европы действительно появился шанс на новый подъем, ей нужна позитивная программа. И здесь у нее по-прежнему есть сильные стороны, которыми не располагают многие ее соперники. Это качество институтов, высокий уровень образования, мощная исследовательская база, развитая промышленность, опыт интеграции, сравнительно устойчивая правовая среда, социальная инфраструктура и способность производить сложные технологические решения. Проблема не в отсутствии ресурсов. Проблема в том, что Европа слишком долго не умела использовать их как единый геополитический пакет.
Особый интерес в этой связи представляет отношение Европы к Глобальному Югу. Здесь тоже заканчивается эпоха моральной самоуверенности. Мир стремительно изменился. Индия, Индонезия, Нигерия, Саудовская Аравия, Бразилия, ЮАР, Вьетнам, Мексика, Турция и целый ряд других государств уже не желают оставаться периферией чужих стратегий. Они торгуются, комбинируют партнерства, балансируют между центрами силы, берут технологии и инвестиции там, где это выгодно, и все меньше готовы слушать политические нотации извне. По прогнозам ООН, население Нигерии к середине века приблизится к 400 млн человек, а Индия уже стала самой населенной страной мира. Это не "второстепенные" игроки, а будущие демографические, экономические и политические тяжеловесы.
Для Европы отсюда вытекает очень важный вывод: конкурировать с Китаем на этих направлениях невозможно, если продолжать разговаривать с государствами Глобального Юга с позиции наставника, а не партнера. Китай предлагает инфраструктуру, кредиты, дороги, порты, промышленность, цифровые сети и быстрые решения. Европа слишком часто предлагает лекции, процедуры, долгие согласования и ценностную педагогику. Между тем эпоха изменилась. Это не означает, что Европа должна отказаться от своих принципов или перестать видеть проблему в авторитаризме, нарушениях прав человека и институциональной слабости многих стран. Но это означает, что внешняя политика не может строиться на высокомерии. Если Европа хочет удержать влияние, ей придется учиться говорить языком взаимной выгоды, инвестиций, технологий, доступа к рынкам и реального экономического обмена.
Иными словами, новый европейский подъем, если он вообще состоится, будет определяться не только количеством танков, снарядов и миллиардов в оборонных бюджетах. Он будет зависеть от того, сможет ли Европа перестать быть самодовольным континентом прошлого и стать дисциплинированным континентом будущего. Сможет ли она мыслить не только нормами, но и интересами. Не только правилами, но и мощью. Не только правами, но и производством. Не только рынком, но и стратегией.
При этом важно не впасть в другую крайность - не начать копировать имперскую грубость соперников. Европа не станет сильнее, если превратится в плохую копию США, Китая или России. Ее сила как раз в другом: в способности сочетать долгий горизонт, институциональную устойчивость, экономическую массу и политическую рациональность. Но для этого ей необходимо избавиться от двух опасных крайностей сразу: от старой беспечности и от новой паники. Беспечность уже дорого обошлась. Паника лишь парализует.
Старый континент вовсе не обязан быть континентом устаревшим. Но и право на новый подъем ему никто не выдаст автоматически. Его придется заслужить - политической волей, промышленной мобилизацией, внутренним сближением и честным пересмотром собственных ошибок. В мире, где все громче говорят империи, Европа сохранит значение только в том случае, если научится действовать как сила, а не как комментарий к чужой силе. Именно в этом и состоит подлинная развилка нынешнего момента: либо Европа станет одним из самостоятельных полюсов нового мира, либо останется удобной территорией, за статус которой будут торговаться другие.