В общественном сознании искусственный интеллект долго оставался сюжетом о росте эффективности: меньше рутины, больше производительности, выше прибыль, дешевле услуги, богаче общество. Этот оптимизм выглядел рационально, пока речь шла о частных улучшениях: автоматизировать отчеты, ускорить разработку, разгрузить колл центры, сократить издержки на бэк офис. Но именно здесь скрывается парадокс: если оптимизм окажется оправданным слишком хорошо, то экономическая логика может вывернуться наизнанку. Технология, которая радикально повышает выпуск на час, одновременно способна радикально обесценить сам человеческий час.
Представленный ниже сценарий - это не апокалипсис и не публицистическая истерика. Это холодная реконструкция цепочки событий, в которых нет злодея с кнопкой «уничтожить экономику». Есть лишь последовательность рациональных решений отдельных компаний и домохозяйств, которые в сумме образуют систему с отрицательной обратной связью без естественного тормоза. Система не разваливается одномоментно. Она «переобучается» в сторону, где традиционные стабилизаторы перестают работать.
К середине 2028 года в этом сценарии формируется набор маркеров, которые на биржевых графиках выглядят как обычная коррекция, а в реальном секторе - как перелом эпохи. Безработица достигает 10,2 процента, превышая ожидания еще на 0,3 процентного пункта. Фондовый рынок реагирует падением примерно на 2 процента в день выхода статистики, а совокупная просадка широкого индекса от максимумов октября 2026 года достигает 38 процентов. Когда то подобные цифры запускали бы автоматические механизмы остановки торгов. Теперь рынок «притупил чувствительность»: участники привыкли к плохим новостям так же, как общество привыкает к хронической боли.
Важно другое: за два года экономика проходит путь от «локализовано» и «затрагивает отдельные отрасли» к модели, в которой перестает совпадать статистический выпуск и реальная платежеспособность массового потребителя. Возникает феномен, получивший ярлык «призрачный ВВП»: цифры выпуска есть, а денег в руках домохозяйств, которые этот выпуск должны покупать, становится меньше. Это не бухгалтерская иллюзия и не спор о методологии. Это структурный разрыв между тем, где создается ценность, и тем, через кого она должна циркулировать.
Эйфория 2026 года: когда рынок стал искусственным интеллектом, но экономика - еще нет
В пике технологической эйфории к октябрю 2026 года широкий индекс приближается к 8000 пунктов, технологический индекс превышает 30 000. На первой волне сокращений, начавшейся еще в начале 2026 года, компании показывают «идеальные» отчеты: маржинальность растет, прибыль выше прогнозов, акции дорожают. Сэкономленные на фонде оплаты труда средства возвращаются в виде капитальных и операционных расходов на вычислительные мощности: больше графических процессоров, больше дата центров, больше лицензий, больше внедрений.
На уровне заголовков все выглядит празднично. Номинальный ВВП демонстрирует устойчивые средние и даже высокие однозначные темпы роста год к году. Производительность взлетает. Реальный выпуск на отработанный час растет темпами, которых экономика не видела с 1950-х годов, потому что агенты искусственного интеллекта работают без сна, больничных, отпусков и расходов на медицинское страхование.
Но в распределении выгод происходит тихий разлом. Собственники вычислительных ресурсов богатеют по мере исчезновения затрат на труд. Одновременно рост реальных заработков «ломается» и перестает догонять производительность. Офисные сотрудники теряют рабочие места и вынуждены соглашаться на менее оплачиваемые позиции. Внешне это похоже на знакомые технологические циклы. По сути - это иной цикл, потому что новая технология не просто замещает отдельные профессии: она замещает сам механизм, который в прежние эпохи создавал новые рабочие места.
Критический вопрос звучит жестко и почти цинично: сколько средств машины тратят на товары не первой необходимости? Ответ - ноль. А ведь примерно 70 процентов экономики США традиционно опирались на человекоцентричное потребление. Если в экономике появляется «кластер» вычислений, условно в Северной Дакоте, способный генерировать выпуск, ранее создаваемый десятью тысячами офисных сотрудников Манхэттена, то это не «чистая победа эффективности». Это шок спроса, замаскированный под рост выпуска.
Далее запускается петля. Способности искусственного интеллекта растут - компаниям нужно меньше сотрудников - сокращения расширяются - доходы домохозяйств падают - давление на маржу толкает бизнес к новым инвестициям в искусственный интеллект - и цикл повторяется. Это отрицательная обратная связь без естественного «дна». В обычных рецессиях механизм сам себя лечит: спад снижает ставки, запасы сокращаются, начинается восстановление. Здесь причина не циклическая. Технология становится лучше и дешевле именно тогда, когда обществу от этого «лучше» становится хуже.
Как началось: автономное программирование и внезапная уязвимость SaaS
Триггером становится скачок автономного программирования в конце 2025 года. Компетентный разработчик, используя инструменты уровня Claude Code или Codex, способен за несколько недель воспроизвести базовую функциональность продукта среднего сегмента SaaS. Не идеально, не закрывая все пограничные случаи, но достаточно, чтобы у директора по информационным технологиям возник вопрос, от которого холодеет рынок подписочного ПО: «Если это можно сделать внутри компании, зачем ежегодно продлевать контракт на 500 тысяч долларов?»
Здесь важна механика бюджетов. Годовые бюджеты на 2026 год утверждаются в четвертом квартале 2025 года, когда «агентный искусственный интеллект» еще звучит как модная вывеска. Полугодовой пересмотр становится моментом истины: закупочные подразделения уже видят реальные возможности систем и наблюдают, как внутренние команды за считанные недели создают прототипы, заменяющие шестизначные SaaS контракты.
Появляется новая переговорная реальность. Поставщики привыкли к шаблону: ежегодное повышение цены на 5 процентов и аргумент «ваша команда уже зависима от сервиса». Но в новых переговорах заказчик способен заявить: «есть опция привлечь инженеров крупного провайдера ИИ и заменить поставщика». Контракт продлевается со скидкой 30 процентов - и это считается удачным исходом. Для длинного хвоста SaaS, включая продукты типа Monday.com, Zapier и Asana, удар оказывается жестче: дифференциация размывается, начинается ценовая гонка ко дну.
Символическим моментом становится отчет крупного игрока автоматизации рабочих процессов за третий квартал 2026 года: рост новых контрактов замедляется до 14 процентов против 23 процентов ранее, объявляется сокращение персонала на 15 процентов и программа структурной эффективности, акции падают примерно на 18 процентов. Сектор не «умирает». Он теряет переговорную власть. А затем теряет и модель монетизации: многие продавали лицензии «на сотрудника». Если клиент сокращает штат на 15 процентов, то он автоматически сокращает число лицензий на те же 15 процентов. Получается двойной удар: сокращения у клиентов повышают их маржу, но разрушают выручку поставщиков.
Компании отвечают рационально: сокращают персонал и реинвестируют экономию в ту же технологию, которая разрушает рынок. На уровне отдельной фирмы это выглядит как спасение. На уровне системы - как ускорение кризиса: каждый сэкономленный доллар усиливает технологию, способную заменить следующую группу сотрудников.
Когда трение стало равно нулю: агентная коммерция и смерть посредничества
К началу 2027 года большие языковые модели становятся нормой. Пользователи используют агенты, часто не осознавая этого, как когда то не думали об облаке, пользуясь потоковыми сервисами. Но качественный перелом дает не просто удобство, а передачу потребительского решения машине.
Катализатором выступает открытый агент покупатель, после чего почти все крупные ассистенты внедряют элементы агентной коммерции. Дистиллированные модели позволяют запускать агентов прямо на телефонах и ноутбуках, снижая предельные издержки вывода. Важно, что агенты перестают быть реактивными: они не ждут запроса. Они работают в фоновом режиме, оптимизируя покупки под предпочтения пользователя. К марту 2027 года медианный житель США «потребляет» около 400 тысяч токенов в день - в десять раз больше, чем в конце 2026 года. Это означает: машина постоянно сравнивает, торгуется, отменяет, меняет, оптимизирует.
Первый слой, который ломается, - посредничество. Экономика десятилетиями строила ренту на человеческих ограничениях: нехватке времени, исчерпании терпения, склонности доверять бренду вместо анализа, готовности переплатить ради меньшего числа кликов. На этих ограничениях стояли триллионы капитализации. Агентная коммерция превращает «ограничения» в устаревшую переменную: машина не устает и не ленится.
Подписки, которые автоматически продлеваются месяцами без использования, превращаются в «ситуации удержания», подлежащие переговорам. Вступительные тарифы, незаметно удваивавшиеся после пробного периода, перестают быть ловушками. Падает средняя пожизненная ценность клиента - ключевая метрика подписочной экономики.
Затем агенты меняют почти все транзакции. Человек редко сравнивает цены на пяти платформах перед покупкой мелочи. Машина делает это мгновенно. Платформы бронирования путешествий становятся одними из первых жертв: уже к четвертому кварталу 2026 года агенты собирают маршруты с перелетами, гостиницами, трансферами, оптимизацией бонусных программ, бюджетными ограничениями и возвратами быстрее и дешевле любой платформы.
Продление страховых полисов, основанное на инерции клиента, тоже ломается. Ежегодный пересмотр покрытия агентами разрушает 15–20 процентов премии, которую страховщики зарабатывали на пассивных продлениях. Финансовое консультирование, налоговая отчетность, типовая юридическая работа - все, где ценность поставщика сводилась к формуле «разберусь в сложности, которая вам надоела», оказывается под ударом. Машины не испытывают раздражения.
Даже «защищенные» личными отношениями рынки получают пробоину. Недвижимость десятилетиями удерживала комиссии 5–6 процентов благодаря информационному неравенству между агентом и покупателем. Агент искусственного интеллекта с доступом к базам сделок и архивам воспроизводит массив знаний мгновенно. В крупных агломерациях медианная комиссия со стороны покупателя падает с 2,5–3 процентов до менее 1 процента, а растущая доля сделок закрывается вовсе без человеческого агента со стороны покупателя. Выясняется неприятная истина: во многих случаях «человеческие отношения» были не ценностью, а трением с приветливым лицом.
Показательный кейс: DoorDash и экономика, где у агента нет «главного экрана»
В потребительском секторе символом разрушения становится доставка еды. Агенты программирования резко снижают барьеры входа: конкурентоспособное приложение создается за считанные недели, и многие запускают сервисы, отдавая курьерам 90–95 процентов комиссии напрямую. Появляются панели многоплатформенного мониторинга, позволяющие отслеживать заказы сразу с десятков сервисов, ликвидируя зависимость от одного оператора. Рынок фрагментируется почти мгновенно, маржинальность стремится к нулю.
Дальше агенты ускоряют разрушение с обеих сторон: они создают конкурентов и затем используют их. Прежняя модель строилась на человеческом поведении: пользователь голоден, ленив, приложение на главном экране. У агента нет главного экрана. Он проверяет все варианты, включая сайты ресторанов и новые альтернативы, выбирая минимальную комиссию и кратчайший срок доставки. Лояльность к приложению, на которой держалась модель, для машины не существует.
Парадокс в том, что это дает краткую передышку вытесняемым офисным работникам: уходя в курьеры, они сохраняют большую долю дохода. Но с распространением автономных транспортных средств и эта передышка оказывается недолгой.
Удар по платежам: почему 2–3 процента комиссии становятся «мишенью»
Когда агенты получают контроль над транзакцией, они начинают искать более крупные источники экономии. После исчерпания эффекта сопоставления цен самым значимым способом становится устранение комиссии. В машинной торговле 2–3 процента комиссии за обработку карт выглядят как архаичный налог на трение.
Агенты переходят к более быстрым и дешевым расчетам. Наиболее распространенным решением становятся стейблкоины в сетях Solana и на вторых уровнях Ethereum, где расчет почти мгновенный, а комиссия измеряется долями цента.
В первый квартал 2027 года крупный платежный гигант фиксирует рост выручки на 6 процентов год к году, но темпы роста объема покупок замедляются до 3,4 процента против 5,9 процента кварталом ранее. Руководство прямо указывает на «агентную оптимизацию цен» и давление в сегменте товаров не первой необходимости. Рынок воспринимает это как точку невозврата: агентная коммерция перестает быть продуктовым сюжетом и становится инфраструктурным. Акции падают примерно на 9 процентов на следующий день; бумаги основного конкурента тоже снижаются, хотя затем частично отыгрывают падение благодаря более сильным позициям в инфраструктуре стейблкоинов.
Наибольший риск формируется у банков и эмитентов, ориентированных на карты: именно они забирали основную часть комиссии и строили бизнес вокруг программ вознаграждения, финансируемых торговцами. Отдельные имена здесь не важны. Важно, что «защитные рвы» оказываются построены из трения. А трение исчезает.
От отраслевого риска к системному: почему аргумент про «новые рабочие места» перестает работать
В течение 2026 года рынки воспринимают негатив от искусственного интеллекта как отраслевую историю: программное обеспечение и консалтинг страдают, платежи колеблются, но экономика кажется устойчивой. Консенсус стар: созидательное разрушение болезненно, но в сумме дает плюс. Технологии «уничтожают рабочие места, но создают еще больше».
Эта логика была верной двести лет, потому что каждое новое рабочее место требовало участия человека. Банкоматы снижали издержки отделений, но банки открывали больше филиалов, и занятость кассиров росла годы. Интернет разрушал туристические агентства и бумажные справочники, но создавал новые отрасли, где снова нужен был человек.
С универсальным искусственным интеллектом механизм меняется. Он совершенствуется именно в тех задачах, куда теоретически могли бы уйти вытесненные люди. Разработчик не может просто «перейти в управление ИИ», если сам ИИ уже способен выполнять функции управления, анализа и производства.
К осени 2026 года статистика начинает выдавать сигналы. JOLTS показывает падение числа вакансий ниже 5,5 миллиона, минус 15 процентов год к году. Соотношение безработных к числу открытых позиций достигает максимума с августа 2020 года. Данные агрегаторов вакансий фиксируют резкое сокращение предложений в программировании, финансах и консалтинге на фоне «инициатив по повышению производительности». При этом вакансии в строительстве, здравоохранении и рабочих специальностях остаются стабильнее.
Происходит странное: удар концентрируется в сегменте, который пишет служебные записки, утверждает бюджеты и поддерживает функционирование среднего слоя экономики. При этом реальный рост заработной платы во многих сегментах на протяжении большей части года остается отрицательным и продолжает снижаться.
Облигационный рынок реагирует раньше: доходность десятилетних облигаций падает с 4,3 процента до 3,2 процента за четыре месяца, закладывая удар по потреблению еще до официального скачка безработицы. Фондовый рынок, напротив, долго балансирует между ухудшением макростатистики и позитивными заголовками об инфраструктуре интеллекта: турбины распроданы на десятилетия вперед, дата центры строятся, чипы разлетаются, инвестиционные бюджеты гипермасштабных операторов достигают 150–200 миллиардов долларов в квартал. Инфраструктура демонстрирует силу на фоне ослабления экономики, которую она трансформирует.
Глобальная развилка: почему одни выигрывают, а другие получают валютный шок
Эта трансформация не равномерна. Экономики, завязанные на производство чипов и оборудования, временно выглядят сильнее: загрузка фабрик держится выше 95 процентов, экспорт и корпоративные прибыли растут, инвестиционный цикл поддерживает занятость в узких цепочках поставок.
Но страны, чья экспортная модель опиралась на человеческий «офисный труд», получают удар. Показателен пример Индии: сектор информационных услуг приносит более 200 миллиардов долларов экспортной выручки в год и подпирает текущий счет. Модель строилась на сравнительно низкой стоимости индийских разработчиков. Но предельная стоимость агента программирования приближается к стоимости электроэнергии. Компании уровня TCS, Infosys и Wipro сталкиваются с ускорением расторжений контрактов в 2027 году. Рупия за четыре месяца ослабевает на 18 процентов к доллару. К первому кварталу 2028 года Международный валютный фонд начинает предварительные консультации с Нью Дели. В этом сюжете важен не конкретный исход, а принцип: технология бьет по конкурентному преимуществу стран, которые продавали миру «человеческий интеллект по доступной цене».
Спираль вытеснения: почему удар по потреблению больше, чем число уволенных
К 2027 году механизм передачи шока становится социально заметным. Вытесненные офисные сотрудники не сидят без дела: они переходят на более низкооплачиваемую работу в сфере услуг и платформ, резко увеличивая предложение труда и снижая заработки внизу. Типовая история выглядит так: специалист с доходом 180 тысяч долларов в год и полным пакетом теряет место и спустя месяцы поиска становится водителем платформы с доходом порядка 45 тысяч. Важен масштаб: сотни тысяч подобных переходов в крупных агломерациях.
Еще опаснее распределение потерь по доходным децилям. В обычную рецессию увольнения относительно равномерны. Здесь они концентрируются в верхних децилях. Топ 10 процентов домохозяйств формируют более половины потребительских расходов США, топ 20 процентов - около 65 процентов. Это покупатели жилья, автомобилей, путешествий, ресторанов, частного образования и ремонта. Когда эти группы теряют работу или соглашаются на снижение дохода на 50 процентов, удар по дискреционному спросу несоразмерен статистике занятости. Снижение занятости в офисном сегменте на 2 процента превращается в сокращение дискреционных расходов на 3–4 процента. Эффект проявляется с задержкой: люди тратят накопления, поддерживая иллюзию стабильности два три квартала. Официальная статистика фиксирует проблему, когда она уже стала нормой поведения.
К третьему кварталу 2027 года первичные заявки на пособие по безработице достигают 487 тысяч - максимум с апреля 2020 года. Данные частных провайдерских источников подтверждают: большинство новых заявок приходится на офисных специалистов. Индекс падает примерно на 6 процентов за последующую неделю: негативная макростатистика берет верх. Ко второму кварталу 2027 года экономика входит в рецессию: два последовательных квартала отрицательного реального роста ВВП не оставляют сомнений, даже если формальное подтверждение приходит позже.
Финансовая «цепочка ставок»: частный кредит, страховщики жизни и проблема признания убытков
Дальше подключается финансовая система. Объем частного кредитования растет с менее чем 1 триллиона долларов в 2015 году до более 2,5 триллиона к 2026 году. Значительная часть средств идет в технологические сделки, включая выкуп SaaS компаний с заемным капиталом, под допущение двузначного роста выручки на годы вперед. Эти допущения испаряются между первыми демонстрациями агентного программирования и обвалом сектора в первом квартале 2026 года, но оценки частных активов корректируются медленно.
Публичные SaaS компании торгуются по 5–8 кратным EBITDA, а портфельные компании фондов еще держат оценки по устаревшим мультипликаторам выручки: корректировки идут «ступеньками» со 100 до 92, затем до 85, когда публичные аналоги уже указывают на 50. Весной 2027 года агентство Moody’s понижает рейтинги долговых обязательств программных компаний на 18 миллиардов долларов, ссылаясь на структурное давление на выручку из за конкурентного воздействия искусственного интеллекта. Это становится крупнейшим отраслевым понижением с 2015 года.
К третьему кварталу 2027 года кредиты под обеспечение программных активов начинают уходить в дефолт. Затем подтягиваются информационные услуги и консалтинг. Несколько крупных выкупов входят в реструктуризацию. Показательным «дымящимся пистолетом» становится ситуация вокруг Zendesk: сообщается о нарушении ковенантов из за того, что автоматизация поддержки на базе ИИ подрывает ежегодную повторяющуюся выручку; кредитная линия прямого финансирования объемом 5 миллиардов долларов переоценивается до 58 центов за доллар; крупнейший в истории дефолт в секторе программного обеспечения на рынке частного кредита.
Логика конструкции была проста: долг имел смысл, пока ежегодная повторяющаяся выручка действительно оставалась повторяющейся. Но системы ИИ решают проблему поддержки так, что обращение «не возникает вообще». Выручка, под которую структурировали кредит, перестает быть повторяющейся - это просто выручка, которая еще не исчезла. И тогда на каждом кредитном деске звучит одинаковый вопрос: «у кого еще структурная проблема маскируется под циклическую?»
Первоначально многие успокаиваются: частный кредит - не банковская система 2008 года. Это закрытые фонды с фиксированным капиталом, без вкладчиков и набегов. Активы можно «держать» и реструктурировать. Но мантра «постоянного капитала» скрывает деталь: в предыдущее десятилетие крупные альтернативные управляющие приобретают страховщиков жизни и превращают аннуитеты в источник финансирования. Аннуитетные взносы дают стабильную долгосрочную базу обязательств, которая инвестируется в частный кредит, организованный теми же управляющими. Пока кредиты надежны - машина выглядит идеально.
Когда убытки приходят, выясняется, что «постоянный капитал» - это не абстрактные деньги институционалов, а сбережения домохозяйств, упакованные в страховые продукты и направленные в неликвидные долговые инструменты. А правила страхового надзора иные. Регуляторы, обеспокоенные концентрацией частного кредита на балансах страховщиков жизни, начинают пересматривать коэффициенты достаточности капитала. Это вынуждает либо привлекать дополнительный капитал, либо распродавать активы на напряженном рынке. Ни один вариант не хорош.
В ноябре 2027 года на уровне отдельных штатов инициируется ужесточение требований к капиталу по некоторым видам частной задолженности у страховщиков жизни; готовятся рекомендации по повышению коэффициентов риска и усилению надзора. Изменение прогноза по финансовой устойчивости крупного страховщика на негативный вызывает падение акций управляющей группы примерно на 22 процента за две сессии, затем падают и другие.
В этом месте появляется классическая истина финансов: кризисы вызывает не сам факт убытков, а момент их признания. И именно страх перед признанием начинает проникать в гораздо более крупную сферу - ипотеку.
Ипотечный вопрос: 13 триллионов долларов, которые опираются на веру в будущее
К июню 2028 года индекс стоимости жилья фиксирует снижение цен год к году на 11 процентов в Сан Франциско, на 9 процентов в Сиэтле и на 8 процентов в Остине. Одновременно крупный ипотечный игрок указывает на рост ранней просрочки в почтовых зонах с высокой долей крупных ипотек - там, где живут заемщики с кредитным рейтингом выше 780, традиционно считавшиеся почти неуязвимыми.
Объем рынка жилой ипотеки в США - около 13 триллионов долларов. Андеррайтинг держится на фундаментальном допущении: заемщик сохранит занятость и примерно текущий уровень дохода на протяжении всего срока кредита, часто тридцать лет. Кризис занятости среди офисных работников подрывает это допущение не ухудшением «качества заемщика», а изменением среды после выдачи. В 2008 году многие кредиты были проблемными с первого дня. В 2028 году они были качественными на момент выдачи: первоначальный взнос 20 процентов, подтвержденные доходы, безупречная история. Меняется вера в будущее, под которую брали заем.
Угроза проявляется через «скрытое напряжение»: рост использования кредитных линий под залог жилья, изъятия средств из пенсионных счетов, увеличение задолженности по кредитным картам при сохранении текущих ипотечных платежей. По мере увольнений, заморозки найма и сокращения бонусов отношение долга к доходу у этих домохозяйств удваивается. Платеж по ипотеке сохраняется ценой полного отказа от дискреционных расходов, использования сбережений и откладывания обслуживания жилья. Формально просрочки нет, но заемщик в одном шаге от дистресса. И этот шаг приближается вместе с ускорением технологии.
Полномасштабного ипотечного кризиса еще нет: просрочки ниже уровней 2008 года. Но проблема в траектории. Если маржинальный покупатель теряет финансовую устойчивость именно в момент снижения цен, рынок может дать трещину во второй половине года. В таком сценарии просадка акций способна приблизиться к масштабам глобального финансового кризиса - около 57 процентов от пика до дна, что означает снижение широкого индекса примерно к уровню 3500 пунктов - значениям, наблюдавшимся до ноября 2022 года.
Почему политика запаздывает: государство как налог на человеческое время
В обычном спаде государство опирается на автоматические стабилизаторы, а затем запускает стимулы. Но здесь сам фундамент бюджета - «налог на человеческое время» - начинает разрушаться. Подоходный налог и взносы на заработную плату держатся на предпосылке: люди работают, компании платят, государство изымает долю. Когда выпуск растет, но выгоды концентрируются у капитала и вычислительных мощностей, а не у работников, круговорот разрывается.
К первому кварталу 2028 года федеральные доходы отстают от прогноза бюджетного ведомства на 12 процентов. Поступления по фонду оплаты труда снижаются из за сокращения занятости и доходов. Доля труда в ВВП падает с 64 процентов в 1974 году до 56 процентов в 2024 году, а затем за четыре года экспоненциального развития искусственного интеллекта - до 46 процентов, что выглядит как самое резкое снижение за всю историю наблюдений в данном сценарии.
Получается «двойное давление»: доходы бюджета снижаются, а расходы растут, потому что больше людей нуждаются в поддержке. Но это не временная безработица, под которую проектировались стабилизаторы. Это долгосрочное вытеснение: многие не вернутся на прежний уровень дохода. Во время пандемии дефицит в 15 процентов воспринимался как временная мера. Здесь проблема структурная: людей заменяет технология, продолжающая совершенствоваться.
Страна не объявляет дефолт, потому что заимствует в собственной валюте. Но напряжение проявляется в другом: муниципальные облигации начинают дифференцироваться, штаты без подоходного налога выглядят устойчивее, а зависимые от налога на доход закладывают премию за риск. Политическая дискуссия закономерно приобретает партийный характер.
Администрация президента США Трампа в этом сценарии признает структурный характер кризиса и инициирует обсуждение двупартийных мер под условным названием «Акт переходной экономики»: прямые выплаты вытесненным работникам, финансируемые дефицитом и налогом на вычислительные операции искусственного интеллекта. Более радикальный вариант - «Акт совместного процветания» - предлагает публичное право на доходы инфраструктуры интеллекта: нечто среднее между суверенным фондом и роялти на выпуск, генерируемый ИИ, с распределением дивидендов домохозяйствам. Частный сектор предупреждает о риске «скользкого уклона». Правые называют трансферты перераспределением и опасаются усиления Китая при налогообложении вычислений. Левые опасаются регуляторного захвата со стороны действующих игроков. Сторонники дисциплины говорят о дефиците. Оппоненты напоминают о преждевременной жесткости после кризиса 2008 года.
На улице появляется движение Occupy Silicon Valley: демонстранты на недели блокируют входы в офисы ведущих лабораторий в Сан Франциско. Освещение протестов начинает превосходить внимание к статистике безработицы, которая эти протесты и породила. Общественная антипатия к лабораториям приближается к уровню ненависти к банкирам после глобального финансового кризиса: основатели и ранние инвесторы накапливают состояние темпами, при которых Позолоченный век выглядит умеренным. Почти весь прирост производительности достается владельцам вычислительных мощностей и акционерам.
У каждой стороны находятся «виноватые». Но настоящий противник - время. Способности искусственного интеллекта развиваются быстрее, чем институции успевают адаптироваться. Политика движется со скоростью идеологии, а не реальности. Если власть не синхронизирует определение проблемы, следующую главу пишет сама обратная связь.
Схождение премии за интеллект: главная экономическая революция столетия
На протяжении всей современной истории человеческий интеллект был дефицитным ресурсом. Капитал воспроизводим, природные ресурсы ограничены, но заменяемы, технологии развивались достаточно медленно, чтобы человек успевал приспосабливаться. Интеллект - способность анализировать, принимать решения, создавать, убеждать и координировать - оставался фактором, который нельзя масштабировать мгновенно. На этом держалась «премия за интеллект»: зарплаты, карьеры, ипотека, налоги, социальные лифты.
В описанном сценарии премия за человеческий интеллект начинает схлопываться. Машинный интеллект становится заменителем во все большем числе задач, продолжая дешеветь. Финансовая система, оптимизированная десятилетиями под мир редких человеческих умов, проходит болезненную переоценку. Это не обязательно равнозначно коллапсу. Экономика способна найти новое равновесие. Но достижение равновесия становится одной из немногих задач, которые пока остаются за людьми - и выполнить ее придется правильно.
Ключевое отличие эпохи в том, что наиболее производительный актив экономики впервые приводит не к росту занятости, а к ее сокращению. Ни одна привычная модель не подходит, потому что ни одна не создавалась для мира, в котором дефицитный ресурс становится избыточным. Значит, обществу придется создавать новые модели: распределения дохода, налоговой базы, кредитного риска, образования, профессиональной адаптации.
И здесь скрыта главная развилка. В феврале 2026 года, на старте сценария, индекс находится близко к историческим максимумам, отрицательные циклы еще не развернулись, и часть описанного может не реализоваться. Но то, что почти наверняка продолжит ускоряться, - машинный интеллект. А вместе с ним будет сокращаться премия за человеческий интеллект.
Отсюда следует практическая мысль, не требующая драматизма: инвесторам важно понять, какая часть портфеля опирается на предпосылки, которые могут не пережить десятилетие. Обществу важно действовать проактивно, пока «призрачный ВВП» еще не стал нормой. Государству важно признать, что привычные рецепты - ставка, ликвидность, стимулирование - способны лечить финансовые симптомы, но не первопричину, если первопричина состоит в том, что ценность человеческого интеллекта в ряде сфер падает быстрее, чем экономика успевает переучиться.
Этот сценарий жесток не тем, что он мрачен, а тем, что он логичен. Он складывается из рациональных решений, которые в сумме создают иррациональный результат. И если в прошлом технологические революции ломали профессии, но укрепляли массовую платежеспособность, то в новой революции существует риск обратного: выпуск растет, а массовый потребитель исчезает из уравнения.
Рынок способен привыкнуть к плохим новостям. Экономика - нет.