13 февраля в Мюнхене открывается очередная конференция по безопасности - форум, который на протяжении десятилетий служил барометром состояния трансатлантических связей и индикатором стратегического самочувствия Европы. Однако нынешняя встреча проходит в качественно иной атмосфере. Мир переживает не просто кризис доверия, а системную трансформацию архитектуры международной безопасности. То, что еще пять лет назад воспринималось как теоретическая дискуссия о «стратегической автономии Европы», сегодня стало вопросом выживания континента как самостоятельного центра силы.
Смена стратегического курса Вашингтона при второй администрации президента США Трампа ускорила процессы, которые назревали давно. США более не рассматривают европейскую безопасность как безусловный приоритет. Напротив, новая доктрина открыто требует перераспределения ответственности и ресурсов. Европа должна «стоять на собственных ногах» - формула, которая еще недавно звучала как дипломатическая рекомендация, теперь приобретает характер политического ультиматума.
Одновременно Россия продолжает мобилизацию экономики и общества в режиме военного времени. По оценкам, до 40 процентов федерального бюджета направляется на оборону и безопасность. Военная индустрия переведена на ускоренный цикл производства. Гибридные операции против европейских государств приобретают системный характер. В совокупности эти факторы создают ситуацию, в которой временное окно для адаптации европейской стратегии может оказаться значительно уже, чем предполагалось.
Мюнхенская конференция проходит под символическим названием «В процессе слома». Это не метафора, а констатация. Ломается не только прежний международный порядок, сложившийся после 1945 года. Ломается сама логика трансатлантической солидарности. Европа впервые за послевоенную историю сталкивается с перспективой стратегической неопределенности одновременно с двух направлений: восточного и западного.
Конец гарантированной безопасности: новая парадигма США
В течение десятилетий безопасность Европы была встроена в американскую стратегию глобального лидерства. Североатлантический альянс являлся не только военным союзом, но и институциональным выражением либерального международного порядка. Военная мощь США компенсировала фрагментарность европейских оборонных усилий.
Однако в 2025 году произошел качественный сдвиг. Администрация Трампа публично заявила, что безопасность Европы должна стать прежде всего задачей европейцев. На встрече контактной группы 12 февраля министр обороны Пит Хегсет обозначил это как императив. Более того, военная помощь Украине со стороны США резко сократилась. Вашингтон начал увязывать гарантии безопасности с торговыми уступками со стороны Европейского союза.
Фактически безопасность превратилась в инструмент экономического давления. Это означает фундаментальный отход от принципа безусловной солидарности. Стратегия национальной безопасности США прямо призывает Европу взять на себя «основную ответственность» за оборону континента. Такая позиция усиливает сомнения в безусловности действия пятой статьи Североатлантического договора.
Наиболее тревожным эпизодом стал кризис вокруг Гренландии - самоуправляемой территории Королевства Дания. Заявления президента США о необходимости «завладеть» островом ради безопасности США и мира поставили под вопрос неприкосновенность союзнических обязательств. Даже если кризис был временно снят, сам прецедент продемонстрировал, что логика транзакционного подхода может распространяться и на отношения внутри альянса.
Европейские столицы впервые за долгое время вынуждены рассматривать сценарий, при котором США выступают не как гарант, а как арбитр - и даже как фактор неопределенности.
Россия как катализатор: милитаризация и гибридная экспансия
Параллельно с трансформацией американской политики Россия усиливает военный потенциал. Экономика переведена на военные рельсы. Расходы на оборону превышают 7 процентов ВВП. Производство боеприпасов и ракет увеличено кратно. Авиация прошла боевую апробацию и модернизацию.
Разведывательные оценки указывают, что в случае замораживания конфликта в Украине Москва может быть готова к региональной войне в Балтийском регионе в течение двух лет. Более того, локальная операция против соседнего государства теоретически возможна уже через шесть месяцев после прекращения боевых действий в Украине.
Особое внимание привлекает так называемый «нарвский тест». Нарва - эстонский город с преимущественно русскоязычным населением, расположенный на границе с Россией. Гипотетическая операция под предлогом «защиты соотечественников» поставила бы альянс перед прямым выбором: подтвердить действенность статьи 5 или продемонстрировать ее условность.
Аналогичные риски связаны с Сувалкским коридором - узкой полосой между Польшей и Литвой, отделяющей Беларусь от Калининграда, а также с арктическими территориями. В совокупности это создает дугу потенциальной нестабильности от Балтики до Арктики.
Помимо традиционной военной угрозы, Москва расширяет гибридные операции: кибератаки, саботаж энергетической инфраструктуры, информационные кампании, нарушение воздушного пространства. Эти действия направлены на размывание доверия внутри европейских обществ и подрыв институциональной устойчивости.
Европейский ответ: рост расходов без стратегического единства
С 2021 по 2025 год европейские члены НАТО увеличили оборонные бюджеты на 41 процент. Однако количественный рост не трансформировался в качественное единство. Совместные закупки остаются ограниченными. Промышленный национализм усиливается. Каждое государство стремится поддержать собственный оборонный сектор.
Вместо создания единой европейской системы вооружений многие страны продолжают закупать американские платформы - истребители F-35, комплексы Patriot. Это решение позволяет сохранить политические связи с Вашингтоном, но одновременно закрепляет технологическую зависимость.
Парадокс состоит в том, что увеличение расходов без координации может усилить фрагментацию. Доверие общественности к оборонной политике остается шатким. Согласно опросам, проведенным в странах «Большой семерки», лишь небольшая часть граждан верит, что политика нынешних правительств улучшит жизнь будущих поколений.
Это создает социальную базу для политических сил, которые предлагают не реформы, а «ломку» существующих институтов. Внутриполитическая поляризация усиливает стратегическую неопределенность.
Кризис доверия, который сегодня переживает трансатлантическое пространство, не сводится к разногласиям по бюджету или тактическим вопросам военной помощи. Речь идет об идеологическом разломе, затрагивающем саму основу послевоенной западной стратегии. На протяжении восьми десятилетий стратегическое лидерство США строилось на трех взаимосвязанных опорах: убеждении в эффективности многосторонних институтов, вере в экономическую интеграцию как фактор снижения конфликтности и представлении о демократических ценностях как о стратегическом активе, а не только моральном императиве. Эти принципы обеспечивали не только военную координацию, но и интеллектуальное единство Запада. Они формировали общую политическую культуру, в рамках которой разногласия решались через институциональные механизмы, а не через демонстрацию силы.
Сегодня эта конструкция подвергается системной эрозии. Подъем политических сил, ориентированных не на реформирование, а на демонтаж институтов, отражает более глубокое общественное разочарование. Внутри самих западных обществ усиливается скепсис по отношению к глобализации, к многосторонним соглашениям, к либеральным нормам как универсальной модели. Доклад, подготовленный к Мюнхенской конференции, фиксирует этот сдвиг как исторический. Ослабление веры в многосторонность означает, что международные организации больше не воспринимаются как инструмент коллективной выгоды, а рассматриваются через призму суверенного расчета. Экономическая интеграция, ранее считавшаяся гарантией мира, теперь оценивается с точки зрения уязвимости цепочек поставок и зависимости от конкурентов. Демократические ценности перестают быть безусловной частью стратегической идентичности и превращаются в предмет внутриполитического спора.
Если эти три столпа утрачивают статус стратегических активов, сама ткань трансатлантического сообщества меняется. Союз перестает быть ценностным проектом и становится ситуативной коалицией интересов. Европа в такой конфигурации оказывается в промежуточном положении. С одной стороны, она сохраняет институциональную связь с США. С другой - сталкивается с необходимостью учитывать растущую конкуренцию со стороны иных центров силы. Возникает риск превращения континента в «серую зону» стратегической неопределенности, где ни один внешний игрок не берет на себя полную ответственность, а конкуренция за влияние усиливается. Исторический опыт показывает, что именно такие промежуточные пространства становятся ареной давления, провокаций и гибридных операций.
Снижение доверия к США усилилось после публикации мирного плана Вашингтона по Украине в ноябре 2025 года. Предложенные территориальные уступки и ограничения на членство Украины в НАТО были восприняты в ряде европейских столиц как сигнал о готовности США к компромиссам, не полностью учитывающим интересы Европы. Даже если целью документа было ускорение прекращения войны, его стратегическое восприятие оказалось иным: Европа увидела возможность того, что решения по ее безопасности могут приниматься без нее. Это усилило тревогу относительно долгосрочной надежности американских гарантий.
На этом фоне перед Европой встает стратегическая дилемма: автономия или зависимость. Автономия предполагает масштабные инвестиции в оборонную промышленность, создание совместных командных структур, развитие единого рынка вооружений, формирование политической воли к принятию рисков. Это путь институционального взросления, но он сопряжен с финансовыми и политическими издержками. Зависимость же от США остается более привычной и менее затратной в краткосрочной перспективе, однако становится все более рискованной в условиях изменчивой американской политики. Континент с населением около пятисот миллионов человек, обладающий сопоставимым с США экономическим потенциалом, объективно способен нести большую долю ответственности за собственную безопасность. Демографическое и экономическое соотношение с Россией также указывает на наличие ресурсов для самостоятельного сдерживания. Вопрос не в возможностях, а в политической консолидации.
При этом автономия не равна разрыву. Речь идет не о демонтаже трансатлантического альянса, а о перераспределении ролей. Партнерство равных предполагает, что Европа берет на себя большую часть conventional сдерживания на континенте, тогда как США концентрируются на глобальном балансе сил. Такая модель способна укрепить союз, если будет основана на прозрачных обязательствах и взаимном уважении интересов. Однако ее реализация требует доверия, которое сегодня ослаблено.
2026 год может стать моментом истины для НАТО. Любой инцидент в Балтийском регионе, в Арктике или на периферии альянса станет проверкой на прочность коллективной обороны. В условиях стратегической неопределенности возрастает риск просчетов. История холодной войны показывает, что ядерное сдерживание работает эффективно только при ясности сигналов и предсказуемости ответов. Двусмысленность порождает искушение тестировать границы допустимого. Если потенциальный противник усомнится в автоматизме реакции альянса, это может стимулировать ограниченные провокации, рассчитанные на разделение союзников.
Мюнхенская конференция приобретает в этом контексте символическое и практическое значение. Первый ключевой вопрос - готова ли Европа институционализировать оборонную интеграцию, превратив рост бюджетов в реальную синергию. Второй - подтвердит ли Вашингтон безусловность статьи 5 не только декларативно, но и через конкретные механизмы планирования и присутствия. Третий - сможет ли альянс выработать единый подход к гибридным угрозам, которые размывают границы между войной и миром. Четвертый - будет ли найден баланс между национальными промышленными интересами и общеевропейской эффективностью в оборонной сфере.
Ответы на эти вопросы определят, станет ли текущий кризис началом распада или катализатором обновления. Европа стоит на историческом перепутье. Она может остаться в состоянии стратегической промежуточности, надеясь на инерцию прежнего порядка, либо воспользоваться моментом для качественного переосмысления своей роли. В эпоху, когда международная система входит в фазу перераспределения силы, нейтральность и неопределенность перестают быть безопасной позицией. Только ясность целей, институциональная интеграция и политическая воля способны превратить кризис доверия в точку стратегического обновления.
Между сломом и переосмыслением
Мир действительно вступил в эпоху «ломки». Однако слом не всегда означает разрушение. Он может стать моментом переосмысления. Европа обладает экономическим, технологическим и демографическим потенциалом для формирования самостоятельного оборонного столпа внутри альянса.
Ключевой вопрос - хватит ли политической воли и общественной поддержки. История показывает, что европейская интеграция часто ускорялась в условиях кризиса. Нынешний кризис может стать таким же катализатором.
Если Европа сумеет превратить внешнее давление в стимул для внутренней консолидации, трансатлантические связи не распадутся, а трансформируются. Если нет - континент рискует оказаться в стратегической «серой зоне», где его судьба будет определяться внешними центрами силы.
Мюнхен 2026 - это не просто конференция. Это момент истины для европейской безопасности и для будущего западного сообщества.
Трансатлантическая модель безопасности переживает не тактическую корректировку, а глубокую структурную трансформацию, сопоставимую по масштабу с переломными моментами 1949 или 1989 года. На протяжении десятилетий европейская безопасность строилась на фундаменте безусловного американского военного присутствия, стратегического ядерного зонтика и институциональной предсказуемости Вашингтона. Этот порядок обеспечивал Европе уникальное сочетание экономического процветания и относительно низких оборонных расходов. Однако во второй администрации президента США Трампа прежняя логика сменилась иной философией: безопасность более не воспринимается как идеологический долг или историческая миссия, а рассматривается как ресурс, подлежащий перераспределению в соответствии с национальными интересами США. Это означает переход от ценностно-институциональной модели к транзакционной, где гарантии увязываются с экономическими, торговыми и политическими уступками. Такая эволюция не разрушает альянс автоматически, но меняет его внутреннюю природу: союз превращается из сообщества судьбы в платформу переговоров.
В этой новой реальности США открыто требуют перераспределения ответственности. Европейским государствам предлагается взять на себя основную долю финансового, промышленного и военного бремени. Фактически Вашингтон сигнализирует: эпоха стратегического патернализма завершена. Этот сигнал подкрепляется сокращением военной помощи Украине, жесткой риторикой в отношении союзников и попытками связать оборонные обязательства с торговыми интересами. Подобный подход подрывает прежнюю психологическую основу альянса - уверенность в автоматизме поддержки. Даже если формально пятая статья остается в силе, сомнение в ее безусловности уже само по себе меняет стратегические расчеты.
Параллельно Россия ускоряет милитаризацию и демонстрирует готовность к затяжному противостоянию. Перевод значительной части экономики на военные рельсы, рост оборонных расходов, модернизация авиации и ракетных сил, расширение мобилизационного ресурса - все это свидетельствует о долгосрочном планировании. Москва не ограничивается украинским театром военных действий. Гибридные операции в Европе, диверсии против инфраструктуры, кибератаки, информационные кампании и провокации в воздушном пространстве формируют атмосферу постоянного давления. Стратегическая цель очевидна: проверить пределы европейской сплоченности и выявить слабые звенья. В условиях, когда США демонстрируют меньшую готовность к прямому вовлечению, риск просчетов возрастает. Любой локальный кризис - в Балтийском регионе, в районе Сувалкского коридора или в Арктике - способен стать испытанием на прочность всей архитектуры коллективной обороны.
Европейский ответ пока носит преимущественно количественный характер. Рост оборонных бюджетов впечатляет, но он не сопровождается достаточной институциональной интеграцией. Национальные правительства по прежнему отдают приоритет собственным промышленным интересам. Совместные закупки ограничены, стандартизация вооружений продвигается медленно, координация планирования остается фрагментарной. Более того, зависимость от американских систем вооружений сохраняется, что одновременно поддерживает трансатлантическую связь и закрепляет технологическую асимметрию. В результате Европа тратит больше, но не обязательно получает пропорциональный прирост автономных возможностей. Это создает опасность парадокса: увеличение расходов без стратегической синергии.
На этом фоне возрастает риск превращения Европы в стратегическую «серую зону» - пространство, где ни один центр силы не обладает полной ответственностью, а конкуренция внешних акторов усиливается. Снижение доверия к США сочетается с отсутствием полноценной европейской автономии. Такая промежуточность опасна: она поощряет ревизионистские силы к проверке границ допустимого. Неопределенность сама по себе становится фактором нестабильности. История международных отношений учит, что именно периоды перехода, когда старый порядок уже ослаблен, а новый еще не оформился, наиболее уязвимы для кризисов.
2026 год может стать проверкой действенности статьи 5. Даже ограниченный инцидент - кибератака с тяжелыми последствиями, провокация на границе или диверсия против критической инфраструктуры - потребует коллективного ответа. Если реакция окажется расплывчатой или запоздалой, доверие к механизму коллективной обороны будет подорвано. Если же альянс продемонстрирует решимость и единство, трансформация может завершиться укреплением новой модели, основанной на более сбалансированном распределении ответственности.
В этих условиях стратегические рекомендации приобретают не абстрактный, а экзистенциальный характер. Европе необходимо ускорить формирование единого оборонного рынка, устранить барьеры для совместных закупок, стандартизировать системы вооружений и создать общие производственные цепочки. Это позволит сократить издержки, повысить совместимость и укрепить промышленную базу. Не менее важно инвестировать в военную мобильность - модернизацию железных дорог, мостов, портов и аэродромов, чтобы обеспечить быструю переброску сил на восточное крыло. Без логистической связности любые численные показатели теряют значение.
Отдельного внимания требует противодействие гибридным угрозам. Европа нуждается в общеевропейской стратегии, объединяющей киберзащиту, защиту энергетической инфраструктуры, информационную безопасность и механизмы кризисной коммуникации. Гибридная война направлена прежде всего на общественное сознание, поэтому повышение гражданской готовности и устойчивости обществ должно стать приоритетом. Это включает образовательные программы, укрепление доверия к институтам, прозрачность политических процессов.
Увеличение производства боеприпасов и создание стратегических резервов является необходимым условием сдерживания. Опыт последних лет показал, что интенсивные конфликты быстро истощают запасы. Европа должна обладать промышленной способностью к длительной поддержке операций без критической зависимости от внешних поставщиков.
Институционализация диалога с США по вопросу гарантии статьи 5 имеет принципиальное значение. Необходимо закрепить механизмы консультаций и уточнить процедуры реагирования, чтобы минимизировать пространство для стратегической двусмысленности. Трансатлантическое партнерство должно трансформироваться, но не распасться.
Наконец, формирование долгосрочной стратегии взаимодействия с Россией требует сочетания жесткого сдерживания и сохранения каналов коммуникации. Изоляция без диалога повышает риск эскалации, а диалог без сдерживания воспринимается как слабость. Баланс между этими элементами станет ключом к предотвращению неконтролируемых кризисов.
Европа вступает в период, когда историческая инерция более не гарантирует безопасность. Перед континентом стоит задача превратить кризис доверия в импульс для стратегического взросления. Если эта задача будет решена, трансатлантическая связь обретет новую форму - более равноправную и устойчивую. Если нет, Европа рискует оказаться в пространстве неопределенности, где ее судьба будет определяться решениями других.