Почему персонализированная власть президента Сальвы Киира и первого вице-президента Риека Мачара не только разрушила потенциал южносуданской государственности, но и превратила саму систему власти в источник бесконечного воспроизводства насилия? Как международная архитектура «опеки» над Джубой сделала этот конфликт хроническим и самоподдерживающимся?
Конструкция провала: происхождение несостоятельности
Южный Судан - один из самых наглядных примеров того, как создание государства по внешнему шаблону приводит не к демократизации, а к институциональному коллапсу. В 2011 году он стал 193-м членом ООН, символом триумфа права на самоопределение и «вмешательства ради гуманности». Однако уже через два года страна погрузилась в гражданскую войну, а через десятилетие стала лабораторией провала всей модели «state-building from above».
Новый субъект международных отношений возник не как результат внутренней эволюции общества, а как политический продукт соглашения между двумя вооружёнными элитами - фракциями, выросшими из повстанческого движения SPLA/M. Гарантом этой конструкции выступило международное сообщество, прежде всего США, Великобритания, Норвегия и Африканский союз. Их ключевая ошибка заключалась в предположении, что наличие формальных институтов (конституции, парламента, коалиционного правительства) само по себе гарантирует устойчивость. В действительности же созданная система лишь институционализировала двовластие, превратив соперничество Сальвы Киира и Риека Мачара в базовый принцип южносуданской политики.
Ни один элемент новой государственности - ни армия, ни партия, ни судебная система - не имел автономии от персоналистских интересов. Государство не функционировало как механизм коллективного управления: оно стало ареной конкуренции между этническими сетями, где ресурсы распределялись в обмен на лояльность.
Сальва Киир: политический солдат в структуре вечной мобилизации
Биография президента иллюстрирует модель власти, основанной на военном мышлении и патримониализме. Сальва Киир Майарлит - ветеран повстанческой борьбы, командир, прошедший путь от рядового SPLA до преемника Джона Гаранга после его гибели в 2005 году. Киир принадлежит к народу динка - крупнейшему этносу страны (около 35 % населения), традиционно доминирующему в военных и политических структурах.
В отличие от Гаранга, который стремился превратить движение в политическую организацию, Киир - военный администратор, а не идеолог. Его власть опиралась на три опорных столпа:
контроль над армией и структурами безопасности;
монополию на распределение нефтяных доходов;
систему этнической мобилизации и клиентелизма.
После обретения независимости Киир не реформировал повстанческую армию в национальные силы обороны. SPLA осталась конфедерацией вооружённых отрядов, сохранявших верность своим полевым командирам. Это породило феномен militia capture - захвата государства милитаризированными сетями.
Киир постепенно превратил институт президентства в инструмент централизованного контроля над потоками внешней помощи. Около 90 % государственного бюджета формировалось за счёт нефтяного экспорта, а более 70 % этих доходов аккумулировались структурами, подконтрольными президенту. Такая модель власти была устойчива лишь до тех пор, пока сохранялась относительная лояльность полевых командиров - главным образом динка.
Его политический стиль характеризуется неформальностью управления, отсутствием бюрократической иерархии и подменой институциональных решений личными договорённостями. В результате формальная вертикаль власти - правительство, парламент, суды - выполняет декоративную функцию, а ключевые решения принимаются через сеть советников, родственников и военных посредников.
Риек Мачар: политический прагматик в ловушке этнической идентичности
Первый вице-президент Риек Мачар Тенги - фигура принципиально иного типа. Образованный в Великобритании, доктор философии, он представлял вторую по численности этническую группу - нуэр (около 16 % населения). Его карьера с самого начала строилась на оппозиции к доминированию динка.
В 1991 году Мачар откололся от SPLA, обвинив Гаранга в авторитаризме и стремлении к гегемонии. Он создал собственную фракцию, которая вступила в альянс с правительством Хартума - шаг, впоследствии определивший репутацию политика как «предателя». Соглашение с севером обеспечило ему ресурсы, но лишило доверия значительной части элиты. После подписания мира 2005 года Мачар вернулся в состав SPLM и стал вице-президентом при Киире, однако их союз с самого начала носил временный и инструментальный характер.
Риек Мачар - типичный элитный брокер - человек, который удерживает влияние не за счёт институций, а благодаря способности консолидировать ресурсы в условиях кризиса. Его политическая программа - это не система ценностей, а набор тактических ходов: смена союзов, временные компромиссы, игра на противоречиях международных посредников.
В 2013 году, обвинив Киира в авторитаризме, он объявил о намерении баллотироваться в президенты. Президент ответил арестами и чистками в армии, что привело к вооружённым столкновениям в Джубе. Конфликт быстро приобрёл этническое измерение: вооружённые силы динка и нуэров начали взаимные резни, сопровождавшиеся массовыми убийствами мирного населения.
Мачар, в отличие от Киира, обладал высокой мобильностью и внешними контактами. Его фракция получала поддержку из Эфиопии и Кении, а также использовала нефтяные контракты для закупок оружия. При этом он не создал устойчивых институтов управления - лишь параллельную сеть командиров, связанных личной преданностью.
Взаимозависимость вражды: структура дуализма
Противостояние Киира и Мачара не является борьбой идей или идеологий. Оно основано на взаимном структурном интересе в сохранении конфликта. Каждый из них существует как политическая фигура только при наличии противника.
Эта зависимость воплощена в самой архитектуре власти. Мирное соглашение 2018 года закрепило систему пяти вице-президентов, где Мачар вновь стал первым. Формально - компромисс; фактически - механизм взаимного заложничества. Ни один из лидеров не может быть устранён без риска возобновления войны, а наличие международных гарантов делает их положение практически неприкосновенным.
Южный Судан оказался в состоянии перманентного коалиционного тупика:
президент не способен реформировать систему без утраты поддержки своей этнической базы;
вице-президент не может выиграть выборы без опоры на вооружённые структуры;
международные партнёры не могут сменить элиту, не разрушив саму государственность.
В итоге формируется стабильная нестабильность - политическое равновесие, поддерживаемое страхом перед хаосом.
Этническая экономика и институциональная эрозия
Этнический принцип распределения власти трансформировался в экономическую систему. Доступ к нефтяным доходам стал основным критерием политической лояльности. По данным МВФ, в 2024 году около 87 % валютных поступлений страны приходилось на экспорт нефти, при этом менее 1 % доходов направлялось на развитие инфраструктуры и здравоохранения.
Каждая этническая фракция контролирует собственные логистические маршруты, пункты экспорта и контракты с иностранными компаниями. Эта фрагментация превращает экономику в мозаику автономных режимов. Центральная власть формально собирает налоги, но фактически лишь перераспределяет ренту между элитными группами.
Государственный аппарат выполняет роль «витрины легитимности» для внешних доноров, тогда как реальные решения принимаются в рамках неформальных клановых советов. Коррупция стала не патологией, а способом политического управления: распределение прибыли заменяет собой механизмы представительства.
Международная опека и ошибочная логика миростроительства
1. Политика доноров. Международное сообщество рассматривает Южный Судан как объект стабилизации, а не как субъект развития. С 2011 года в страну поступило более 17 млрд долларов внешней помощи. Однако около 80 % этих средств направлялось на гуманитарные нужды и поддержание мира, а не на институциональные реформы.
Миссия ООН UNMISS насчитывает более 18 тысяч военнослужащих и сотрудников, но её мандат ограничен защитой гражданского населения. Она не имеет права вмешиваться в политический процесс, что делает её структурно нейтральным наблюдателем насилия.
2. Политика США и региональных держав. Соединённые Штаты, изначально являвшиеся главным архитектором независимости Южного Судана, постепенно дистанцировались от внутренней политики Джубы. Африканское командование США (AFRICOM) ограничивается разведывательной и гуманитарной поддержкой.
Эфиопия и Уганда, напротив, активно участвуют в конфликте. Уганда рассматривает Киирa как союзника и источник экономических выгод, Эфиопия - как буфер против нестабильности. Таким образом, региональная среда поддерживает статус-кво: каждая из сторон имеет внешний тыл, и ни одна не заинтересована в окончательном решении.
Арест Мачара и возвращение к силовому циклу
В марте 2025 года Сальва Киир распорядился арестовать Риека Мачара по обвинению в попытке переворота и преступлениях против человечности. Мачар был помещён под домашний арест, однако его сторонники ответили вооружёнными действиями в штате Джонглей.
Опорными структурами мятежа стали Суданская национально-освободительная армия и автономные отряды «Белой армии» - неформальной милиции нуэров. Тактическая инициатива перешла к повстанцам: к концу 2025 года они контролировали значительную часть восточных территорий.
Реакция Джубы была типично военной: вместо переговоров - операция по «очищению» районов. 26 января 2026 года армейское командование потребовало от гражданского населения и гуманитарных организаций в течение 48 часов покинуть три города штата. Генерал Джонсон Олони - представитель шиллуков и ближайший соратник президента - выступил с публичным призывом «уничтожить всех врагов». Этот факт, задокументированный правозащитными организациями, подтверждает, что военная кампания носит этнический характер.
Эскалация вновь привела к гуманитарной катастрофе. По данным Управления ООН по делам беженцев, к январю 2026 года число внутренне перемещённых лиц превысило 6 миллионов человек.
Механизм воспроизводства насилия
Конфликт Киира и Мачара не завершается, потому что каждый его цикл перепроизводит легитимность участников. После каждой волны насилия следуют переговоры, при посредничестве Африканского союза или ИГАД, в результате которых стороны подписывают новое соглашение о разделе власти.
Эта цикличность создаёт экономику конфликта, в которой война становится формой политического бизнеса. Киир получает внешнюю поддержку под предлогом борьбы с мятежом; Мачар - статус политического узника и право на возвращение в правительство. Международные доноры, опасаясь коллапса, продолжают финансирование, тем самым закрепляя существующую систему.
В научной литературе этот феномен определяется как «rent-seeking peace» - мир, основанный не на институтах, а на распределении ренты. Южный Судан демонстрирует классический пример: прекращение огня не является целью, а средством продления жизненного цикла элит.
Финал: государство, ставшее заложником собственных создателей
Южный Судан сегодня - это не просто несостоявшееся государство, а уникальный пример того, как личная власть двух людей способна парализовать целую страну и превратить её существование в бесконечную петлю кризиса. С момента провозглашения независимости в 2011 году страна пережила три гражданские войны, четыре формальных мирных соглашения и семь попыток создания коалиционных правительств. Каждый раз сценарий повторялся: личный конфликт между президентом Сальвой Кииром и первым вице-президентом Риеком Мачаром перерастал в этническое противостояние, затем в вооружённые столкновения, после чего под давлением внешних акторов заключался новый «мир», закрепляющий тот же дуализм. Так из политического конфликта возникла институциональная ловушка, где сама структура власти стала заложницей двух биографий.
Киир, представитель народа динка, выстроил систему управления, основанную на лояльности армии и контроле над нефтяными доходами. Мачар, лидер нуэров, превратил вооружённые группировки своего этноса в параллельный центр силы. Формально страна имеет парламент, конституцию и правительство, но в реальности это фасад, за которым скрывается механика этнических клиентел. Более 90% бюджета формируется за счёт нефти, около 70% добычи контролируется структурами, близкими к окружению президента. По данным Всемирного банка, 78% государственных контрактов в 2025 году распределялись без тендеров, преимущественно по этническому признаку. В армии, где служат более 200 тысяч человек, 90% офицерского состава - представители динка. Эти цифры демонстрируют, что южносуданская государственность не является институтом, она представляет собой клановую экономику, где должности - лишь инструмент перераспределения ренты.
Риек Мачар, несмотря на западное образование и внешние контакты, не стал альтернативой. Его стратегия - выживание через конфликт. Он использует этническую мобилизацию как политический капитал, а войну - как средство торга. Каждый новый виток насилия делает его необходимым партнёром на переговорах, каждый новый «мирный процесс» возвращает ему пост вице-президента и международные гарантии безопасности. Так война превращается не в катастрофу, а в форму политического бизнеса. По данным МВФ, более половины бюджета страны уходит на оборону и силовые структуры, тогда как расходы на образование и здравоохранение не превышают 5%. Это не дисбаланс - это намеренная конструкция: армия и безопасность служат механизмом удержания власти, а не инструментом защиты граждан.
Международное сообщество зафиксировало этот порядок. С 2011 по 2025 год страна получила более 17 миллиардов долларов внешней помощи. При этом уровень бедности вырос с 51 до 82%, а средняя продолжительность жизни снизилась с 59 до 54 лет. Эти данные отражают не провал реформ, а их полное отсутствие. Миссия ООН (UNMISS), численностью свыше 18 тысяч человек, функционирует как гуманитарный буфер: её мандат ограничен защитой мирного населения, но она не вмешивается в политику. Каждый новый кризис вызывает лишь увеличение бюджета миссии, что делает саму нестабильность выгодной для международных институтов. Так формируется модель «управляемого распада», при которой страна существует в состоянии постоянной зависимости, но не коллапсирует окончательно.
В марте 2025 года Сальва Киир распорядился арестовать Мачара по обвинению в попытке переворота. Этот шаг нарушил хрупкое равновесие. В ответ мятежники начали наступление в штате Джонглей, а генерал Джонсон Олони, ближайший соратник президента, публично призвал «уничтожить всех врагов, включая женщин и детей». Это был прямой сигнал к этническим чисткам. По данным ООН, к январю 2026 года число внутренне перемещённых лиц превысило шесть миллионов человек, что составляет почти половину населения страны. Гуманитарные организации, включая «Врачей без границ» и МККК, эвакуировали персонал. Международные каналы поставок продовольствия и медикаментов разрушены. Южный Судан вновь оказался в состоянии хаоса, где насилие стало единственной формой политического выражения.
Политическая система страны представляет собой геронтократическую пирамиду. Средний возраст населения - 19 лет, а средний возраст политического руководства - более 70. Молодёжь, выросшая после провозглашения независимости, не имеет ни политических прав, ни экономических перспектив: безработица среди молодого поколения превышает 60%. Киир и Мачар, символы освободительной эпохи, превратили свои биографии в инструмент власти. Их физическое присутствие блокирует возможность политической эволюции. Ни один из них не готов уйти, потому что уход равнозначен потере безопасности, а судебная система, зависимая от исполнительной власти, не способна гарантировать иммунитет. В этом контексте смерть лидеров - не трагедия, а неизбежный механизм политического обновления.
Если тенденции сохранятся, страна рискует превратиться в территориальную мозаику этнических анклавов. По оценкам Международного института стратегических исследований, на территории Южного Судана действует более сорока автономных вооружённых групп, не подчиняющихся Джубе. Контроль над нефтеносными регионами Верхнего Нила и штата Единство постепенно ускользает из рук центральной власти. Угроза «сирийского сценария» становится всё более реальной: распад на зоны влияния, контролируемые этническими командирами, при формальном сохранении центрального правительства.
Решение может лежать только в плоскости полного институционального перезапуска. Необходимо формирование переходного технократического правительства под международным мандатом сроком не менее пяти лет. Этот формат должен исключать участие Киира и Мачара, но предусматривать личные гарантии неприкосновенности. Без этого любое соглашение обречено на срыв. Ключевой задачей станет реформирование нефтяного сектора и создание независимого Фонда развития под международным аудитом - аналогично структурам, успешно действующим в Гане и Нигерии. Только прозрачное распределение ресурсов способно разрушить экономическую основу конфликта. Вторым элементом должно стать формирование нового социального контракта между обществом, церковью и региональными общинами, а не между элитами. Африканский союз и Китай - основные внешние акторы, обладающие достаточным влиянием и экономическим интересом, чтобы стать гарантами такого перехода.
Южный Судан находится не на грани коллапса - он давно в нём. Но этот коллапс стабилен. Это система, которая функционирует через кризис. Киир и Мачар - не антагонисты, а симбиотическая пара, взаимно поддерживающая собственную легитимность через насилие. Каждый новый виток войны подтверждает их необходимость, каждая попытка мира укрепляет их позиции. В этом парадоксе и заключается сущность южносуданского феномена: конфликт не разрушает систему - он её питает. Международная политика, строящаяся на иллюзии «стабильности через компромисс», лишь продлевает жизнь старого режима.
Единственный выход - радикальный разрыв с прошлым. Южный Судан должен пережить временную институциональную смерть, чтобы родиться заново. Государство нельзя реформировать при сохранении тех, кто его разрушил. Переход возможен только тогда, когда имена Киира и Мачара исчезнут из структуры власти, когда их личные сети будут демонтированы, а новые элиты - сформированы не по этническому, а по функциональному принципу. Молодое поколение, составляющее 70% населения, должно получить политический субъектный статус - через местные советы, образовательные квоты, участие в распределении бюджета и создание независимых медиа. Без этого Южный Судан останется полем для внешней благотворительности и внутреннего насилия.
История знает примеры восстановления после краха - Сьерра-Леоне, Либерия, Руанда. Все они доказали, что распад не является окончательным при условии политической воли и внешней последовательности. Южный Судан может повторить этот путь только в одном случае: если международное сообщество прекратит субсидировать его элиты и начнёт инвестировать в институции, а не в лидеров. Страна, которая стала символом надежды и превратилась в фабрику смерти, ещё может вернуть себе смысл. Но это возможно лишь после того, как персонализированная власть перестанет быть формой существования государства. Тогда Южный Судан станет не примером провала, а прецедентом возрождения - государства, которое сумело выжить, когда его создатели превратили власть в оружие против собственного народа.