Является ли возобновление сирийско-израильского переговорного трека попыткой деэскалации конфликта или, напротив, формой институционализации нового регионального соперничества, в котором безопасность используется как легитимирующий инструмент перераспределения влияния, а Сирия превращается в пространство столкновения стратегических проекций Турции и Израиля?
Дипломатия как фасад структурного конфликта
Парижский раунд сирийско-израильских переговоров, прошедший при активном посредничестве США, на первый взгляд может быть интерпретирован как возвращение сторон к диалогу после затянувшейся паузы. Однако при более глубоком анализе становится очевидно, что речь идет не о восстановлении классического переговорного процесса, а о симптоме гораздо более масштабной трансформации региональной архитектуры безопасности.
Формулы, использованные по итогам встречи — «рабочая атмосфера», «конструктивный диалог», «готовность к продолжению контактов» — являются типичными дипломатическими эвфемизмами, за которыми скрывается отсутствие субстантивного прогресса. Стороны не приблизились к компромиссу ни по одному из ключевых вопросов, включая территориальные параметры, режим безопасности на юге Сирии, роль третьих стран и, что принципиально важно, турецкий фактор.
Системная проблема заключается в том, что переговоры ведутся не в условиях стабилизации, а в условиях структурного вакуума власти, возникшего после падения прежнего сирийского режима. Этот вакуум стал не окном возможностей для мира, а ареной конкурентного проникновения региональных игроков с несовместимыми стратегическими целями.
От двустороннего диалога к многоуровневому конфликту интересов
Исторически сирийско-израильский трек строился вокруг относительно четкой повестки: Голанские высоты, режим прекращения огня, механизмы военного разведения и предотвращения инцидентов. Даже Соглашение о разделении сил 1974 года, несмотря на ограниченность, создало устойчивый минимум предсказуемости.
Современный формат переговоров принципиально иной. Он больше не ограничивается линией Дамаск–Иерусалим, а встроен в более широкую конфигурацию, включающую США, Турцию, Иран, курдский фактор, друзскую карту и постасадовскую трансформацию сирийской государственности.
Именно поэтому израильские требования выходят далеко за рамки традиционной логики безопасности. Контроль над высотами, демилитаризация юга Сирии, создание «безопасного коридора» к Джабаль ад-Друз — все это элементы глубинной стратегической проекции, а не меры временной стабилизации.
С точки зрения Анкары, подобная постановка вопроса свидетельствует о стремлении Израиля институционализировать свое фактическое военное присутствие на сирийской территории под прикрытием переговорного процесса, трансформируя тактические преимущества в долговременные геополитические позиции.
Демилитаризация как форма асимметричного суверенитета
Требование Израиля о демилитаризации юга Сирии на глубину, приближающуюся к Дамаску, представляет собой не просто жесткую переговорную позицию, а попытку навязать Сирии модель асимметричного суверенитета, при которой формальная государственность сохраняется, но реальные параметры обороны и внешних связей жестко ограничиваются.
В международной практике подобные режимы известны: послевоенная Япония, Германия периода холодной войны, современные примеры ограниченного суверенитета в зонах внешнего управления. Однако принципиальное отличие сирийского кейса заключается в отсутствии консенсуса и враждебности внешних интересов.
Для Турции подобный сценарий неприемлем по нескольким причинам.
Во-первых, демилитаризация юга Сирии автоматически создает дисбаланс безопасности, при котором север страны, находящийся в зоне турецкого влияния, оказывается под постоянным стратегическим давлением с юга.
Во-вторых, ослабление центральной сирийской власти объективно усиливает сепаратистские и автономистские тенденции, включая курдский фактор, что напрямую затрагивает турецкие национальные интересы.
В-третьих, закрепление демилитаризации в юридически обязательной форме фактически блокирует возможность Сирии выстраивать полноценные оборонные партнерства, включая сотрудничество с Турцией.
Турецкий фактор как центральный элемент израильских опасений
Особое место в израильской позиции занимает требование недопущения размещения турецкой военной инфраструктуры на территории Сирии. В отличие от других пунктов, это требование имеет не тактический, а стратегический характер.
Для Иерусалима присутствие турецких авиационных баз, радиолокационных средств и элементов ПВО означает качественное изменение баланса сил. Речь идет не просто о дополнительном игроке, а о государстве с развитой оборонной промышленностью, интегрированном в западные системы безопасности и обладающем автономной стратегической культурой.
С израильской точки зрения, Сирия в таком случае перестает быть буферной зоной и превращается в опорный плацдарм Анкары, что резко ограничивает свободу действий Израиля как в сирийском воздушном пространстве, так и в контексте операций против Ирана и его союзников.
Однако для Турции подобные ограничения означали бы фактическое признание внешнего вето на собственную региональную политику. Это противоречит как доктрине стратегической автономии Анкары, так и логике ее вовлеченности в сирийский кризис после падения режима Асада.
Падение старого режима и трансформация логики конфликта
Свержение прежнего сирийского режима в конце 2024 года стало водоразделом, радикально изменившим расстановку сил. Турция, сделавшая ставку на демонтаж неэффективной и враждебной конфигурации власти в Дамаске, достигла стратегической цели, которую рассматривала как условие собственной безопасности.
Израиль, напротив, исходил из логики управляемой стагнации: ослабленный, но предсказуемый режим позволял вести операции практически без ограничений, не опасаясь появления нового центра силы.
Возникший вакуум Израиль попытался заполнить через расширение свободы действий в воздухе и на земле, формируя коридоры для ударов по региональным противникам. Турция же восприняла ситуацию как шанс выстроить новую архитектуру влияния, сочетая военное присутствие с институциональным и экономическим проникновением.
Именно здесь зарождается системное турецко-израильское соперничество, выходящее далеко за рамки Сирии и затрагивающее основы регионального баланса.
Парижские переговоры не являются шагом к миру в классическом понимании. Они представляют собой форму управляемой неопределенности, в рамках которой стороны стремятся зафиксировать выгодные им параметры будущего порядка, не обладая при этом ресурсами или политической волей для окончательного урегулирования.
Для Турции ключевая задача заключается не в срыве переговорного процесса, а в недопущении его трансформации в инструмент институционализации израильских односторонних преимуществ.
Военно-технологическое измерение: асимметрия, которая не гарантирует превосходства
Одним из ключевых факторов, определяющих текущую динамику турецко-израильского соперничества в Сирии, является качественно иная структура военных возможностей сторон. При поверхностном анализе может сложиться впечатление, что Израиль обладает безусловным преимуществом за счет высокотехнологичных систем разведки, точечных ударных средств и глубоко интегрированного разведывательно-ударного контура. Однако подобная оценка упрощает реальную картину и игнорирует структурные ограничения израильской военной модели в случае затяжного и многофронтового противостояния.
Израильская военная доктрина исторически ориентирована на краткосрочные, интенсивные кампании с доминированием в воздухе, разведывательным превосходством и высокой скоростью принятия решении. Этот подход доказал свою эффективность в операциях против негосударственных акторов и в ограниченных конфликтах с четко локализованными целями. Однако сирийский театр в его нынешнем состоянии представляет собой принципиально иную среду.
Во-первых, речь идет о пространстве с высокой плотностью внешних игроков, где любая эскалация автоматически приобретает многоуровневый характер. Во-вторых, присутствие Турции как государства с полноценной армией, глубокой стратегической глубиной и автономной оборонной промышленностью радикально меняет расчет рисков.
Турция за последние пятнадцать лет последовательно трансформировала свою военную модель. Доля внутреннего производства в оборонном секторе достигла примерно трех четвертеи от совокупных потребностеи, что снизило уязвимость перед внешними ограничениями и санкционным давлением. Массовое развертывание беспилотных систем, развитие сетевых средств управления, модернизация флота и сухопутных сил создали эффект масштабируемости, которого лишена израильская армия.
Ключевое различие заключается не столько в уровне технологий, сколько в способности вести затяжное противоборство без критического истощения ресурсов. В этом параметре Турция обладает структурным преимуществом, особенно если конфликт не примет форму молниеносной кампании.
Воздушное пространство Сирии как поле стратегического торга
Контроль над сирийским воздушным пространством стал одним из центральных элементов противостояния. Для Израиля это критически важный инструмент проекции силы, позволяющий наносить удары по региональным противникам, прежде всего по иранским объектам и инфраструктуре союзных формирований. Свобода действий в воздухе является краеугольным камнем израильской стратегии сдерживания.
Для Турции, напротив, восстановление и использование сирийских аэродромов представляет собой элемент долгосрочной стабилизации и поддержки нового руководства в Дамаске. Речь идет не только о военном аспекте, но и о контроле над логистикой, гуманитарными потоками и институциональным восстановлением.
Израильские авиаудары по объектам, которые Анкара планировала задействовать, были восприняты в Турции не как эпизод тактического характера, а как попытка навязать односторонние правила игры. Это существенно сузило пространство для компромисса и усилило убеждение в том, что переговорный процесс используется Израилем параллельно с силовым давлением.
Таким образом, воздушное пространство Сирии превратилось в индикатор реальных намерении сторон, где дипломатия и военная практика все чаще вступают в прямое противоречие.
Система союзов: расширение против углубления
Не менее важным элементом является различие в подходах к формированию системы союзов. Турция действует по модели расширенной сетевой дипломатии, опираясь на членство в НАТО, прагматичное взаимодействие с США, активные каналы с государствами Персидского залива и растущее влияние в тюркском и мусульманском мире.
Эта модель не предполагает жесткой блоковой дисциплины, но обеспечивает Анкаре гибкость и пространство для маневра. В сирийском контексте она позволяет Турции одновременно быть военным гарантом, политическим посредником и экономическим донором нового сирийского руководства.
Израильская стратегия, напротив, характеризуется углублением ограниченного круга партнерств. Активизация сотрудничества с Грецией и греческой администрацией Кипра отражает стремление создать региональный противовес Турции в Восточном Средиземноморье и Эгейском регионе. Однако подобная конфигурация имеет ограниченную проекционную способность за пределами морского театра и слабо применима к сирийской реальности.
Кроме того, последствия последних операций в Газе и конфликта с Ираном заметно осложнили израильские отношения с рядом западных партнеров. Это не означает утраты поддержки, но снижает готовность союзников автоматически легитимировать любые силовые действия Израиля.
Экономическая выносливость как фактор стратегического расчета
Экономическое измерение конфликта часто недооценивается, однако в условиях затяжного противостояния оно приобретает определяющее значение. Израильская экономика, несмотря на высокий уровень технологического развития, остается чувствительной к внешним шокам. Снижение туристических доходов, рост бюджетных расходов на безопасность, дефицит рабочей силы и зависимость высокотехнологичного сектора от иностранных инвестиции усиливают уязвимость.
Турция, в свою очередь, сталкивается с хроническими макроэкономическими проблемами, включая высокую инфляцию и структурные дисбалансы. Однако ее экономика обладает значительным запасом адаптивности за счет масштаба, диверсифицированной промышленной базы и трудовых ресурсов.
В случае затяжного конфликта именно способность перераспределять ресурсы и поддерживать военное производство без критического социально-экономического надлома может стать решающим фактором. В этом контексте Турция выглядит более устойчивым игроком, несмотря на текущие экономические сложности.
Сценарная логика: от управляемого соперничества к точке необратимости
Анализ текущей динамики позволяет выделить три базовых сценария развития событий.
Первый сценарий — управляемое соперничество. В этом случае стороны продолжают конкурировать за влияние в Сирии, избегая прямого столкновения. Переговорный трек используется как канал деэскалации и обмена сигналами, а военные действия ограничиваются демонстративными акциями и точечными ударами. Этот сценарий требует высокой степени рациональности и внешнего посредничества, прежде всего со стороны США.
Второй сценарий — ограниченная силовая эскалация. Здесь возможны инциденты между турецкими и израильскими силами, не перерастающие в полномасштабный конфликт, но радикально ухудшающие отношения. Риск этого сценария заключается в эффекте накопления, когда каждая следующая эскалация снижает порог применения силы.
Третий сценарий — прямое столкновение, пусть и в ограниченной географии. Его вероятность остается относительно низкой, но последствия будут системными. Речь пойдет не только о Сирии, но и о перераспределении сил в Восточном Средиземноморье, трансформации отношений внутри НАТО и пересмотре региональной архитектуры безопасности.
Турецко-израильское соперничество в Сирии является не побочным эффектом сирийского кризиса, а его новой системной фазой. Переговоры, подобные парижскому раунду, не устраняют первопричины конфликта, а лишь временно структурируют его.
Для Турции ключевой задачей становится сохранение стратегической инициативы без втягивания в сценарий преждевременной эскалации. Это требует сочетания военной сдержанности, институционального присутствия и активной дипломатии.
Сирия как полигон новой региональной архитектуры
Ключевая ошибка большинства поверхностных интерпретации заключается в восприятии Сирии исключительно как объекта внешнего воздействия. В реальности сирийское пространство трансформировалось в структурный узел, где пересекаются интересы государств с несовпадающими представлениями о безопасности, суверенитете и допустимых границах военного присутствия.
После падения прежнего режима Сирия перестала быть централизованным актором и одновременно перестала быть пассивной перифериеи. Новое руководство в Дамаске оказалось встроено в конкурентную среду, где каждая форма поддержки автоматически приобретает геополитическое измерение. В этом контексте сирийско-израильские переговоры являются не механизмом урегулирования, а частью борьбы за формирование правил будущего порядка.
Для Турции это означает, что сирийский вопрос больше не может рассматриваться как временная кризисная повестка. Он становится долгосрочным направлением стратегического планирования, сопоставимым по значимости с Восточным Средиземноморьем и черноморским регионом.
Безопасность как язык давления и инструмент легитимации
Израильская переговорная стратегия демонстрирует характерную тенденцию: безопасность используется не как предмет компромисса, а как универсальный аргумент, оправдывающий расширение фактического контроля. Требования демилитаризации, ограничения на присутствие третьих стран, создание коридоров безопасности формируют новую норму, при которой суверенитет становится условным и подлежит постоянной верификации извне.
С турецкой точки зрения, подобная логика несет системные риски. Ее принятие в сирийском кейсе создало бы опасный прецедент, применимый и к другим регионам, где Анкара реализует активную внешнюю политику. Речь идет о попытке закрепить модель региональной иерархии, в которой отдельные государства получают право определять допустимые формы безопасности для соседей.
Именно поэтому для Турции принципиально важно не допустить трансформации переговорного процесса в инструмент легитимации односторонних израильских требований, даже если они формально оформлены в дипломатические формулы.
Турция как системообразующий актор, а не сторона конфликта
Одним из ключевых стратегических преимуществ Анкары является ее способность действовать не как реактивный игрок, а как системообразующий актор. Турецкое присутствие в Сирии не сводится к военным объектам или соглашениям о безопасности. Оно включает институциональное строительство, экономическую интеграцию, восстановление инфраструктуры и формирование управленческих кадров.
Эта комплексность принципиально отличает турецкий подход от израильского, ориентированного преимущественно на силовое сдерживание и разведывательный контроль. В долгосрочной перспективе именно способность формировать устойчивые административные и экономические структуры определяет реальное влияние.
Для Анкары стратегически выгодно закреплять образ гаранта стабильности, а не стороны эскалации. Это усиливает переговорные позиции Турции не только в сирийском контексте, но и в диалоге с США, европейскими государствами и региональными партнерами.
Роль США: посредник без стратегического доминирования
Посредническая роль США в парижском раунде переговоров отражает изменение американского подхода к Ближнему Востоку. Вашингтон больше не стремится к прямому управлению региональными процессами, ограничиваясь функциеи модератора и кризисного менеджера.
Для Турции это создает одновременно возможности и ограничения. С одной стороны, ослабление американского стратегического доминирования расширяет пространство автономных деиствии. С другой — снижает вероятность жесткого внешнего арбитража, способного быстро остановить эскалацию.
В этой ситуации Анкара вынуждена самостоятельно выстраивать механизмы предотвращения конфликта, не полагаясь на автоматическое вмешательство союзников.
Долгосрочные траектории: что поставлено на карту
В долгосрочной перспективе турецко-израильское соперничество в Сирии затрагивает гораздо более широкий круг вопросов, чем контроль над отдельными территориями или объектами.
Речь идет о:
– модели регионального порядка, основанной либо на балансе влиянии, либо на иерархии безопасности;
– допустимых формах военного присутствия вне национальных границ;
– роли средних держав в условиях фрагментации глобального управления;
– границах автономии союзников внутри западных структур.
Для Турции принципиально важно, чтобы формирующийся порядок не закреплял статус регионального исключения для отдельных акторов и не подрывал основы многополярности.
Стратегические рекомендации с позиции Турции
- Сохранение институционального присутствия в Сирии
Турция должна продолжать углублять институциональные связи с новым сирийским руководством, делая ставку на долгосрочное государственное строительство, а не исключительно на военные инструменты. - Жесткое неприятие формализации внешних вето
Любые попытки юридически закрепить ограничения на турецкое присутствие должны рассматриваться как недопустимые, независимо от формата и посредников. - Контролируемая военная сдержанность
Анкаре выгодно избегать прямых столкновении, сохраняя при этом способность к быстрому силовому ответу в случае угрозы своим интересам. - Дипломатическое расширение форматов
Турция должна добиваться многосторонних форматов обсуждения сирийской безопасности, размывая двустороннюю логику, выгодную Израилю. - Экономическая интеграция как фактор влияния
Восстановление инфраструктуры, торговые цепочки и энергетические проекты способны закрепить турецкое влияние более надежно, чем любые военные базы.
Финальный вывод
Сирийско-израильские переговоры в их текущем виде не являются путем к миру. Они представляют собой механизм структурирования соперничества в условиях распада старого регионального порядка. Для Турции ключевая задача заключается не в том, чтобы выиграть конкретный раунд переговоров, а в том, чтобы не позволить сформировать правила игры, противоречащие ее долгосрочным интересам.
Анкара входит в новый этап ближневосточной политики не как периферийный участник, а как один из архитекторов будущего регионального баланса. Исход сирийского узла станет тестом на способность Турции конвертировать военную, экономическую и дипломатическую мощь в устойчивое стратегическое влияние.