Американские и израильские удары разрушили предприятия, обвалили риал и лишили работы миллионы иранцев. Но экономическая катастрофа пока не заставила Тегеран капитулировать. Напротив, она укрепляет КСИР, радикализирует элиту и превращает Ормузский пролив в оружие глобального шантажа.
Иран проигрывает войну в бухгалтерских отчетах и все еще не проигрывает ее политически.
Это главный парадокс пяти месяцев американских и израильских ударов. Военная инфраструктура страны искалечена. Промышленные центры повреждены. Нефтехимия работает с перебоями. Национальная валюта обесценивается быстрее, чем власти успевают пересматривать цены. Миллионы людей потеряли работу или рискуют ее потерять. Инфляция уничтожает зарплаты, импорт сжимается, торговые каналы перекрываются, а государство вынуждено одновременно финансировать войну, репрессии, субсидии и восстановление.
Но исламская республика не капитулировала.
Тегеран не отказался от своей ядерной позиции, не демонтировал ракетную программу, не разорвал отношения с ливанской «Хезболлой» и не передал контроль над Ормузским проливом. Массового восстания, на которое рассчитывали сторонники смены режима в Вашингтоне и Иерусалиме, также не произошло. Иранская государственная машина оказалась беднее, злее и менее предсказуемой, но продолжает функционировать.
Экономическая война против Ирана работает именно там, где это легче всего измерить: в разрушенных заводах, закрытых предприятиях, потерянных рабочих местах, падении реальных доходов и росте цен. Она пока не работает там, где должен проявиться стратегический результат: в изменении поведения режима.
И чем дольше продолжается конфликт, тем острее вопрос: Соединенные Штаты и Израиль ломают Иран или создают еще более милитаризированное, закрытое и реваншистское государство?
Победа, которую невозможно положить в банк
Президент Ирана Масуд Пезешкиан пытается представить выживание режима как исторический триумф. Его формула проста: две мощнейшие военные державы не смогли заставить иранскую нацию подчиниться, следовательно, Иран победил.
Но продолжение той же мысли звучит уже не как победная речь, а как признание уязвимости. Пезешкиан называет экономику и уровень жизни населения главным фронтом противостояния. Он понимает: военная устойчивость режима оплачивается разрушением хозяйственной системы, которая и до войны находилась в состоянии хронического кризиса.
Предварительная оценка иранского правительства достигла 270 миллиардов долларов прямого и косвенного ущерба. Эта цифра политизирована и не может считаться окончательной. Однако даже значительно более низкие независимые оценки показывают масштаб потерь, несопоставимый с обычной санкционной рецессией. Речь идет не только о стоимости разрушенных объектов. В сумму входят остановленное производство, сорванный экспорт, логистические потери, перебои с энергией, падение инвестиций, отток капитала и будущие расходы на восстановление.
По актуальному прогнозу МВФ, реальный ВВП Ирана в 2026 году сократится на 5,4 процента, а рост потребительских цен составит 68,9 процента. Даже этот прогноз может оказаться слишком умеренным, поскольку он не учитывает все последствия новой эскалации, атак на транспортную инфраструктуру и дальнейших ограничений судоходства.
Иранская экономика уже переживала санкционные шоки. После выхода президента США Трампа из Совместного всеобъемлющего плана действий в мае 2018 года Вашингтон восстановил ограничения против нефтяного, банковского, транспортного и страхового секторов. Бывший президент Ирана Хасан Роухани утверждал, что к 2020 году санкции стоили стране 150 миллиардов долларов.
Однако нынешний кризис принципиально иной. Санкции лишают экономику доходов постепенно. Война одновременно уничтожает оборудование, инфраструктуру, производственные цепочки и квалифицированные кадры. Это уже не только дефицит валюты. Это деградация способности страны производить, экспортировать и восстанавливать разрушенное.
270 миллиардов долларов: счет, который некому оплачивать
Официальная оценка ущерба почти равна большей части годового объема иранской экономики в долларовом выражении. И даже если реальная сумма окажется значительно ниже, структура потерь выглядит катастрофически.
Воздушная кампания наносила удары не только по авиабазам, ракетным объектам, штабам КСИР и подразделениям «Басидж». Под огнем оказались металлургия, энергетика, химическая промышленность, транспорт, связь, склады, железные дороги и предприятия двойного назначения.
Расследования, основанные на спутниковых снимках и видеоматериалах, подтвердили повреждение десятков военных объектов. Президент США Трамп утверждал, что иранские военно-морские и военно-воздушные силы уничтожены полностью. Такие абсолютные формулировки являются политической гиперболой: Иран продолжает запускать ракеты, использовать беспилотники, атаковать суда и демонстрировать способность наносить удары по американской инфраструктуре в регионе.
Но масштаб разрушения военного потенциала не вызывает сомнений. Повреждены авиабазы, военно-морские объекты, комплексы ПВО, склады, командные пункты, базы КСИР и силы внутреннего подавления. Проблема Вашингтона заключается в том, что уничтожение объекта не равнозначно уничтожению системы. Иранская модель обороны строилась с учетом войны на истощение: рассредоточение, подземные сооружения, мобильные установки, дублирование командования и передача части функций негосударственным формированиям.
Цена восстановления будет огромной. Но восстановление само по себе становится новым источником власти для военной элиты.
Крупнейшие строительные, энергетические, телекоммуникационные и логистические проекты внутри Ирана десятилетиями распределялись через структуры, связанные с КСИР. Чем больше разрушено, тем выше вероятность, что именно Корпус стражей исламской революции получит доступ к государственным контрактам, валюте, импортным лицензиям и внешним схемам закупок.
Экономическая война может ослабить Иран как государство, одновременно усиливая КСИР как государство внутри государства.
Удар по Ассалуйе: бомбят не заводы, а следующий десяток лет
Особенно тяжелым оказался удар по нефтехимической системе Ирана.
Махшахр и Ассалуйе были не просто промышленными районами. Это узловые центры производства полимеров, метанола, аммиака, карбамида и другой продукции, приносившей стране валютную выручку вне прямого экспорта сырой нефти. Южный Парс обеспечивал значительную долю иранского нефтехимического производства и был связан с крупнейшим газовым месторождением страны.
Повреждение таких объектов создает цепную реакцию. Прекращается выпуск продукции. Срываются поставки сырья смежным предприятиям. Растут внутренние цены. Исчезает экспортная выручка. Сокращаются налоговые поступления. Останавливаются подрядчики. Увольняются рабочие. Банки получают новые проблемные кредиты.
На некоторых предприятиях оборудование невозможно заменить без западных или азиатских технологий, лицензий, специализированного программного обеспечения и сервисного обслуживания. Санкции осложняют закупки, а блокада увеличивает стоимость доставки и страхования. Даже при прекращении войны полноценное восстановление отдельных промышленных комплексов может занять годы.
По оценке Foundation for Defense of Democracies, около двух третей экономического ущерба было связано непосредственно с воздушной кампанией, а оставшаяся часть - с морской блокадой. Организация также указывала, что один из наиболее тяжелых ударов пришелся по объектам Южного Парса, связанным почти с половиной довоенного нефтехимического производства. Эти оценки исходят от структуры, открыто выступающей за жесткую политику против Тегерана, поэтому их необходимо рассматривать с учетом ее политической позиции. Но сам выбор целей подтверждает намерение разрушить не только военный потенциал, но и основу экономического воспроизводства Ирана.
Именно здесь проходит граница между принуждением и экономическим удушением. Если объект можно восстановить за несколько месяцев, удар является элементом давления. Если его реконструкция занимает десять лет, речь уже идет о попытке изменить место страны в мировой экономике.
Риал падает быстрее, чем ракеты
Самым точным ежедневным индикатором кризиса остается курс риала.
В конце апреля иранская валюта опустилась примерно до 1,81 миллиона риалов за доллар, потеряв около 15 процентов всего за два дня. Причиной стал отложенный спрос на иностранную валюту после периода боевых действий и праздников, сокращение экспортных поступлений и ожидание длительной блокады. Годовая инфляция, по данным Центрального банка Ирана за период с 20 марта по 20 апреля, достигала 65,8 процента.
Механизм обвала хорошо известен. Государство теряет нефтяные и нефтехимические доходы. Экспортеры не могут вернуть валюту. Импортеры не получают доллары и дирхамы. Бизнес и население переводят сбережения в золото и иностранные деньги. Центральный банк расходует ограниченные резервы, но не способен удовлетворить спрос. Более слабый риал делает импорт дороже, а рост цен усиливает новый виток бегства из национальной валюты.
Получается замкнутый круг: война снижает валютные поступления, девальвация повышает инфляцию, инфляция обесценивает доходы, падение доходов уменьшает внутренний спрос, а сокращение спроса ведет к банкротствам и увольнениям.
Особенно опасна продовольственная инфляция. Еще в феврале 2026 года Всемирный банк фиксировал рост потребительских цен на 62,2 процента в годовом выражении, а продовольственных - на рекордные 99 процентов. Правительство ответило электронными ваучерами на сумму 10 миллионов риалов, около семи долларов на человека, распространив программу примерно на 80 миллионов граждан. Такой платеж способен отсрочить голод в наиболее бедных семьях, но не компенсировать системное падение покупательной способности.
По оценке Всемирного банка, еще до полномасштабного развития нынешнего кризиса около 36 процентов иранцев жили менее чем на 8,30 доллара в день по паритету покупательной способности. Война расширяет этот слой не только за счет бедных. Она выталкивает вниз городских служащих, инженеров, владельцев небольших предприятий, преподавателей, торговцев и квалифицированных рабочих.
Это уже не бедность периферии. Это разрушение иранского среднего класса.
Миллион рабочих мест исчез: половина рынка труда стоит следующей
Заместитель министра труда Ирана Голамхосейн Мохаммади сообщил, что война напрямую уничтожила более миллиона рабочих мест и косвенно оставила без полноценной занятости еще до двух миллионов человек. Иранский экономист Хади Кахалзаде оценивает число рабочих мест, оказавшихся под угрозой из-за вторичных эффектов, в 10-12 миллионов - примерно половину рабочей силы страны. Это не означает, что все они уже потеряны. Речь идет о предприятиях и профессиях, существование которых зависит от импорта, логистики, энергии, интернета, платежной системы или работающих промышленных цепочек.
Наиболее уязвимы малый бизнес, розничная торговля, транспорт, цифровые услуги, туризм, производство потребительских товаров и строительные подрядчики. Крупная государственная компания может получить субсидированный кредит, доступ к валюте или новый заказ. Небольшое предприятие закрывается после нескольких недель отсутствия сырья, электричества или покупателей.
Всемирный банк ожидал сокращения валовых инвестиций в основной капитал на 11,9 процента и импорта товаров и услуг на 14,8 процента по итогам иранского 2025/26 финансового года. Это цифры, описывающие не только прошлые потери, но и будущий дефицит производственных мощностей. Если страна не импортирует оборудование сегодня, она не произведет продукцию завтра.
Безработица в условиях высокой инфляции особенно разрушительна. Государство может напечатать деньги для выплаты зарплат бюджетникам и силовикам. Оно не может таким же способом создать запчасти, электроэнергию, экспортный рынок или доверие предпринимателей.
Война превращает социальный контракт исламской республики в сделку с быстро падающей ценой. Режим требует лояльности, но предлагает взамен все меньше безопасности, доходов и социальных гарантий.
Почему голод не превращается в революцию
В Вашингтоне и Иерусалиме исходили из логики, которая неоднократно проваливалась на Ближнем Востоке: если население ненавидит власть, оно должно приветствовать удары по этой власти.
Но гражданин может одновременно презирать режим и не желать, чтобы иностранная авиация бомбила его страну.
Волна протестов началась 28 декабря 2025 года с выступлений торговцев, недовольных обвалом риала, инфляцией и невозможностью вести бизнес. Затем требования быстро стали политическими. В январе протесты охватили множество городов и превратились в наиболее серьезный внутренний кризис со времени Исламской революции 1979 года.
Репрессии были беспрецедентными. Иранские власти официально признали гибель 3117 человек. Правозащитная организация HRANA впоследствии сообщала более чем о семи тысячах погибших и десятках тысяч арестованных. Проверить окончательный масштаб насилия независимо невозможно из-за отключений связи, цензуры и закрытости страны. Однако даже официальная цифра показывает глубину кризиса.
Казалось, что режим ослаблен. Президент США Трамп призывал иранцев продолжать протесты и заявлял о готовности поддержать их. Израильское руководство также рассчитывало, что уничтожение командных структур и сил подавления создаст окно для восстания.
Этого не произошло.
Иностранные удары изменили психологию общества. Экономический протест был вытеснен угрозой внешней войны. Даже противники режима не хотели выглядеть союзниками государств, бомбивших иранские города, университеты, промышленные предприятия и жилые районы. После сообщений об ударе по школе для девочек любая публичная активность, совпадавшая с призывами Вашингтона, становилась для оппозиции политически токсичной.
Режим получил возможность объявить все протестное движение частью иностранного заговора. Власти, которые еще недавно оправдывались перед обществом за инфляцию, получили новый аргумент: страна находится под атакой, а требование политических перемен помогает врагу.
Военная кампания не уничтожила внутреннее недовольство. Она временно лишила его самостоятельного политического языка.
У режима есть силовики. У оппозиции нет государства
Для революции недостаточно бедности, гнева и ненависти к власти. Необходимы раскол элит, кризис командования, организованная оппозиция, альтернативный центр легитимности и хотя бы частичный переход силовиков на сторону протестующих.
Ни одного из этих условий в полном виде не возникло.
КСИР, «Басидж», полиция, разведывательные структуры и судебная система сохранили вертикаль. Они понесли потери, но не распались. Более того, война повысила их политическую ценность: именно они распределяют доступ к безопасности, ресурсам, валюте, контрактам и государственному покровительству.
Иранская оппозиция остается фрагментированной. Монархисты, республиканцы, левые, национальные движения, этнические организации и бывшие функционеры режима не доверяют друг другу. У них нет общей программы переходного периода, единого командования и устойчивой организационной сети внутри страны.
Расследование Reuters о деятельности Резы Пехлеви показало, что он не смог превратить известность и поддержку части диаспоры в массовую политическую структуру внутри Ирана. Администрация президента США Трампа также дистанцировалась от его возможного выдвижения в качестве будущего лидера страны.
Это фундаментальная проблема стратегии смены режима. Разрушить действующую власть можно быстрее, чем создать новую. И если альтернативной системы нет, вакуум заполняют не либеральные эмигранты, а вооруженные организации, региональные командиры, криминальные сети и наиболее дисциплинированные части прежнего аппарата.
В Иране такой силой является КСИР.
Санкции разрушают общество быстрее, чем политическую элиту
Экономическое давление редко распределяется равномерно.
Высокопоставленный чиновник, командир КСИР или руководитель государственной корпорации имеет доступ к валюте, ведомственной медицине, служебному жилью, закрытым каналам импорта и защищенным доходам. Рабочий, учитель или владелец магазина живет на зарплату в риалах и платит рыночную цену за продовольствие.
Поэтому санкции и блокада сначала разрушают не режим, а автономию общества.
Средний класс теряет сбережения. Предприниматель становится зависимым от государственной лицензии. Компания вынуждена искать военного посредника. Импортер платит структурам, контролирующим серые каналы. Банки перераспределяют кредиты в пользу политически защищенных клиентов. Черный рынок расширяется, а его кураторы богатеют.
КСИР десятилетиями адаптировался к санкционной системе. Его предприятия работают в строительстве, энергетике, нефтяном секторе, телекоммуникациях, транспорте и внешней торговле. Чем сложнее легальный бизнес, тем выше прибыль тех, кто контролирует нелегальные маршруты.
В этом заключается один из наиболее неприятных эффектов западного давления: санкции могут сократить национальный доход и одновременно увеличить долю этого дохода, контролируемую силовой элитой.
Режим беднеет в абсолютных цифрах, но становится сильнее относительно собственного населения.
Вашингтон хочет договор, Израиль хочет другой Иран
США и Израиль ведут против одного противника две разные войны.
Для израильских правых уничтожение или глубокое ослабление исламской республики является самостоятельной целью. Министр финансов Израиля Бецалель Смотрич открыто говорил, что оптимальным итогом стало бы подрывание режима вплоть до его свержения.
Израиль рассматривает Иран не только как государство с ядерной программой. Тегеран является центром сети вооруженных союзников, источником ракетных технологий, финансовым покровителем «Хезболлы» и идеологическим противником, отрицающим право Израиля на существование. С израильской точки зрения, сделка, которая сохраняет режим и его региональную инфраструктуру, лишь откладывает следующую войну.
Президент США Трамп действует иначе. Его цели менялись по ходу конфликта, однако постепенно сузились до предотвращения появления у Ирана ядерного оружия и восстановления свободного судоходства через Ормузский пролив. Официальные заявления Белого дома также включали уничтожение части ракетного и военно-морского потенциала, но смена режима перестала быть обязательным условием завершения войны.
Различие проявилось в проекте американо-иранского меморандума. Он предусматривал санкционные исключения, возобновление нефтяного экспорта, поэтапное размораживание активов и создание фонда реконструкции и экономического развития объемом не менее 300 миллиардов долларов. Реализация требовала специальных лицензий и разрешений для финансовых операций.
Такой документ несовместим с политикой полного экономического уничтожения. Он показывает, что президент США Трамп готов помочь восстановлению Ирана, если Тегеран согласится на его условия.
Иными словами, Вашингтон использует экономическую боль как средство торга. Израильская часть правящей коалиции видит в экономическом разрушении путь к демонтажу режима.
Эти стратегии могут совпадать во время бомбардировок, но начинают конфликтовать в момент переговоров.
Ормуз: ядерная бомба, которую Ирану не нужно создавать
Главным экономическим оружием Тегерана оказался не обогащенный уран, а география.
До войны через Ормузский пролив проходило около пятой части мировых поставок нефти и сжиженного природного газа. Иран не способен контролировать всю акваторию в классическом военно-морском смысле. Но ему достаточно создать уровень риска, при котором страховщики повышают тарифы, экипажи отказываются от рейсов, судовладельцы меняют маршруты, а биржи закладывают в цену нефти премию за возможную эскалацию.
Закрытие пролива наносит ущерб самому Ирану, поскольку ограничивает его экспорт. Но режим рассчитывает на асимметрию боли. Иранское население привыкло к дефициту и санкциям. Западные потребители, финансовые рынки и правительства стран-импортеров значительно чувствительнее к скачку цен на топливо.
В худшем сценарии продолжительная война может снизить темпы роста мировой экономики в 2026 году до 1,3 процента против 2,9 процента годом ранее и поднять глобальную инфляцию до 4,5 процента. Такой прогноз представил главный экономист Всемирного банка Индермит Гилл. Он предупреждал также о росте стоимости заимствований, продовольственных рисках и угрозе долговых кризисов для бедных стран.
Это превращает Ормуз в инструмент давления на Вашингтон. Президент США Трамп может выдержать военную эскалацию. Намного сложнее выдержать рост цен на бензин перед промежуточными выборами 3 ноября 2026 года.
Иран не может победить американский флот. Он может попытаться победить американский избирательный календарь.
Китайский кислород становится тоньше
Главным внешним источником валюты для Тегерана остается торговля с Китаем. В течение многих лет иранская нефть поставлялась китайским покупателям через сложную систему посредников, перевалки, переименования грузов, фальсификации происхождения и использования теневого танкерного флота.
Эта схема помогала Ирану переживать санкции, но она зависит от физической возможности экспортировать нефть и от готовности китайских компаний принимать политический и страховой риск.
Морская блокада меняет расчеты. Даже если отдельные танкеры проходят, объем экспорта сокращается, стоимость перевозки растет, а покупатель требует дополнительную скидку. В итоге каждый баррель приносит Тегерану меньше валюты.
Китай не заинтересован в крахе Ирана. Пекин нуждается в энергетических поставках, сухопутных маршрутах и стабильности на Ближнем Востоке. Но Китай также не заинтересован оплачивать восстановление иранской экономики или вступать в прямую конфронтацию с американским флотом.
Россия способна предоставить вооружение, разведывательную информацию, технологии обхода санкций и дипломатическую поддержку. Но Москва сама находится под ограничениями и не располагает свободными сотнями миллиардов долларов для реконструкции Ирана.
Риторика стратегического партнерства не заменяет экспортную выручку.
Информационная блокада спасает власть и душит экономику
Тегеран отвечает на внутреннюю уязвимость контролем информации.
Во время протестов и войны интернет отключался на национальном уровне. Исследование сетевой инфраструктуры показало, что от 96,5 до 97,4 процента видимых иранских сетевых префиксов подвергались фактической блокировке через централизованную маршрутизацию. Некоторые государственные, академические и связанные с крупными платформами сети сохраняли ограниченную доступность.
Для силовиков это эффективный инструмент. Отключение связи мешает координации протестов, распространению видео, документированию репрессий и контакту оппозиции с внешним миром.
Для экономики это новый удар. Останавливается электронная торговля. Прерываются банковские и деловые операции. Компании теряют клиентов. Фрилансеры лишаются заказов. Логистика работает вслепую. Малые предприятия, не имеющие доступа к государственным каналам связи, исчезают первыми.
Информационная изоляция создает еще один парадокс: мера, позволяющая режиму пережить политический кризис, ускоряет экономический кризис.
Государственная пропаганда может объявлять победой сам факт выживания. Но население оценивает победу по курсу доллара, стоимости мяса, наличию электричества и возможности найти работу.
Чем сильнее расходятся телевизионная реальность и жизнь за пределами экрана, тем глубже будущий взрыв недоверия.
Новая атака доказала: экономический тупик становится военным
К утру 29 июля конфликт вновь начал расширяться.
США и Саудовская Аравия нанесли удары по поддерживаемым Ираном формированиям в восточной части Ирака, обвинив их в атаках беспилотников на саудовские нефтяные объекты. Иран отверг ответственность и предупредил о серьезной ошибке в расчетах. КСИР сообщил об ударах по трем танкерам в Ормузском проливе и о пусках баллистических ракет по американским объектам в Иордании. После сообщений об эскалации нефть подорожала более чем на три доллара за баррель.
Это важный сигнал. Экономическое давление не заменило войну. Оно стало частью войны, которая распространяется на Ирак, Иорданию, Саудовскую Аравию, Красное море и морские коммуникации.
Вашингтон рассчитывал, что разрушение и блокада сделают продолжение конфликта слишком дорогим для Тегерана. Тегеран отвечает повышением цены конфликта для всех остальных.
Каждый новый удар по иранской инфраструктуре увеличивает потребность режима в ответной эскалации. Каждый иранский удар по нефтяным объектам или судоходству усиливает американскую блокаду. Так возникает самоподдерживающийся цикл, в котором экономическая боль не ведет к компромиссу, а становится аргументом в пользу нового насилия.
Три сценария: сделка, военная диктатура или медленное разложение
Первый сценарий - большая сделка. Иран соглашается на проверяемые ограничения ядерной программы, режим контроля над обогащенным ураном и компромисс по Ормузскому проливу. США постепенно снимают часть санкций, разрешают нефтяной экспорт, разблокируют активы и открывают каналы финансирования реконструкции. Президент США Трамп получает соглашение, которое можно представить как победу. Тегеран сохраняет режим и объявляет, что выдержал войну и заставил Вашингтон платить за восстановление.
Это наиболее рациональный и одновременно политически сложный вариант. Любая уступка будет представлена иранскими радикалами как капитуляция, а израильскими правыми - как спасение враждебного режима.
Второй сценарий - милитаризированная крепость. Переговоры рушатся. Блокада продолжается. КСИР берет под контроль все ключевые финансовые, производственные и распределительные механизмы. Частный сектор сокращается. Рынок уступает место карточной системе, государственным заказам, контрабанде и военной мобилизации. Иран становится беднее, но способность режима подавлять население сохраняется.
Это модель не победы, а выживания. Она может существовать годами, если силовые структуры получают достаточно ресурсов, а общество остается разобщенным.
Третий сценарий - медленное разложение без революции. Государство формально сохраняется, но инфраструктура деградирует, регионы беднеют неравномерно, эмиграция растет, водный и энергетический кризисы обостряются, а центральная власть все хуже предоставляет базовые услуги. КСИР усиливается, но одновременно вынужден брать на себя все больше функций. В такой системе режим может не пасть одномоментно. Он может десятилетиями терять управляемость, превращаясь в сеть конкурирующих силовых и экономических кланов.
Это наиболее опасный вариант для региона. Слабый Иран не обязательно будет мирным. Он может компенсировать внутреннюю деградацию ракетами, беспилотниками, союзными группировками и угрозами судоходству.
Экономическая война работает. Именно поэтому она может проиграть
США и Израиль доказали, что способны нанести Ирану колоссальный ущерб. Они уничтожили часть военной инфраструктуры, повредили промышленную базу, сократили экспорт, обрушили валюту и создали кризис занятости, последствия которого будут ощущаться много лет.
Но причинить ущерб - не значит добиться цели.
Экономическая война эффективна как инструмент разрушения и гораздо менее надежна как механизм политической инженерии. Она не выбирает будущих лидеров, не создает демократические институты, не объединяет оппозицию и не гарантирует переход силовиков на сторону общества.
В Иране давление пока производит результат, противоположный ожидаемому. Умеренные теряют аргументы. Силовики получают новые полномочия. Частный сектор становится зависимее от государства. Общество беднеет и одновременно боится хаоса. Внешняя угроза позволяет режиму оправдывать репрессии и объявлять любое несогласие предательством.
Иранская экономика может действительно приблизиться к точке разрушения. Но государство, построенное для мобилизации, контроля и насилия, способно пережить хозяйственную катастрофу дольше, чем обычное общество.
Главный просчет противников Тегерана состоит в предположении, что экономический крах автоматически станет политическим финалом исламской республики. История санкционных режимов показывает обратное: автократии редко капитулируют тогда, когда населению становится невыносимо. Они капитулируют, когда элита перестает считать продолжение сопротивления выгодным и безопасным.
Пока этого не произошло.
Экономическая война против Ирана работает. Она разрушает страну быстро, глубоко и, возможно, необратимо.
Она не работает в самом главном: режим все еще стоит, КСИР становится сильнее, а счет за разрушение уже предъявляется не только иранцам, но и всему миру.