Первый удар поглотили стратегические резервы, падение азиатского спроса и временные обходные маршруты. Теперь запасы истощены, Ормуз и Красное море сжимаются одновременно, а Россия из крупного экспортера топлива превращается в источник нового дефицита.
23 июля Brent впервые с мая завершил торги выше 100 долларов за баррель - на отметке 100,69 доллара. Уже на следующий день котировки отступили примерно к 97 долларам, но это снижение не означало возвращения спокойствия: отдельные физические сорта нефти приблизились к 110 долларам. Рынок не успокоился - он лишь продемонстрировал, насколько нервным стал механизм ценообразования, когда одна атака на танкер, один удар по терминалу или один слух о переговорах способны за несколько часов изменить стоимость ключевого сырья мировой экономики.
Но главная угроза скрыта не в цене сырой нефти. Нефть сама по себе не заправляет самолеты, не приводит в движение грузовики, не питает танковые части и не дает фермерам дизель для уборочной кампании. Между скважиной и конечным потребителем находится нефтепереработка - сложная, капиталоемкая и крайне уязвимая система. Именно здесь сегодня сходятся две войны: американская война с Ираном блокирует поставки из Персидского залива, а российская война против Украины возвращается к Москве ударами по ее нефтеперерабатывающим заводам, хранилищам и экспортной инфраструктуре.
Мировой рынок столкнулся уже не просто с дефицитом баррелей. Он столкнулся с дефицитом маршрутов, перерабатывающих мощностей, страхового покрытия, свободных танкеров, запасов бензина и дизеля - и, главное, времени. Первый шок удалось растянуть во времени и частично спрятать в статистике. Второй может оказаться гораздо тяжелее именно потому, что прежняя подушка безопасности уже потрачена.
Рынок выжил не потому, что был силен, а потому, что начал проедать будущее
Война началась 28 февраля 2026 года с американо-израильских ударов по Ирану. После фактической остановки судоходства через Ормузский пролив рынок ожидал сценария 1973 или 1979 года: неконтролируемого роста цен, панических закупок и глобальной рецессии. Масштаб угрозы действительно был беспрецедентным. Через Ормуз до войны проходило около 20 миллионов баррелей сырой нефти и нефтепродуктов в сутки - примерно пятая часть мирового потребления. Кроме того, через пролив шло более 20 процентов мировой торговли сжиженным природным газом, прежде всего катарского.
Тем не менее цена Brent не закрепилась ни на 150, ни тем более на 200 долларах. По данным Международного энергетического агентства, мировой рынок получил сразу несколько временных амортизаторов. Страны - члены агентства согласовали крупнейший в истории коллективный выпуск 400 миллионов баррелей из аварийных резервов. США подняли добычу до рекордных уровней. Саудовская Аравия и Объединенные Арабские Эмираты увеличили использование трубопроводов, позволяющих частично обходить Ормуз. Поставщики из США, Канады, Бразилии, Казахстана и Венесуэлы нарастили экспорт в Азию. Китай, Япония, Южная Корея и Индия резко сократили импорт и переработку, фактически уничтожив часть спроса, который рынок уже не мог удовлетворить.
Это выглядело как устойчивость, но по существу было мобилизацией запасов и вынужденным сокращением потребления. В марте и апреле наблюдаемые мировые запасы нефти уменьшились примерно на 250 миллионов баррелей. В мае они сократились еще на 143 миллиона. Китайские морские закупки нефти с февраля по апрель упали на 3,6 миллиона баррелей в сутки. Импорт Японии сократился примерно на 1,9 миллиона, Южной Кореи - на 1 миллион, Индии - на 760 тысяч баррелей в сутки. Это не нормальная рыночная балансировка. Это экстренное сжатие крупнейшего в мире энергетического контура.
Поэтому утверждение, что мир относительно легко перенес первый удар, верно лишь для верхнего этажа мировой экономики. Богатые государства распродавали накопленные десятилетиями резервы, субсидировали топливо, перенаправляли танкеры и занимали деньги на поддержку потребителей. Бедные импортеры платили иначе: сокращением авиаперевозок, дефицитом бытового газа, ростом цен на продовольствие, удобрения и транспорт. Первый кризис не исчез - он был перераспределен от финансовых рынков к наиболее уязвимым обществам.
Ормуз оказался не проливом, а выключателем мировой экономики
География Ормуза превращает его в уникальную точку давления. В первой половине 2025 года через пролив проходило около 20,9 миллиона баррелей нефти и жидких углеводородов в сутки. Около 89 процентов сырой нефти и конденсата направлялось на азиатские рынки. Китай, Индия, Япония и Южная Корея вместе получали почти три четверти этих потоков. США, напротив, импортировали через Ормуз лишь около 400 тысяч баррелей в сутки - примерно 2 процента собственного потребления нефтяных жидкостей.
Эта асимметрия объясняет политическую механику конфликта. Для Вашингтона Ормуз - прежде всего вопрос свободы судоходства, доверия к американским гарантиям и контроля над международным порядком. Для Пекина, Дели, Токио и Сеула это физический вопрос снабжения. Иран использует пролив именно потому, что может наносить глобальный экономический ущерб, не прекращая полностью собственный экспорт и не вступая в симметричную морскую войну с США. Достаточно сделать проход опасным, непредсказуемым и дорогим.
Даже формально открытый пролив может быть экономически полузакрытым. Судовладельцы оценивают не юридический статус маршрута, а вероятность поражения судна, доступность страхования, размер военной премии, риск задержания экипажа и возможность эвакуации. Если страховая ставка возрастает в несколько раз, если танкеры выключают транспондеры, ждут разрешения на проход или движутся вдоль иранского берега, физический поток сокращается без официальной блокады.
В июне после подписания предварительного американо-иранского меморандума поставки начали восстанавливаться. Экспорт нефти из стран Персидского залива, включая обходные маршруты, вырос на 6,5 миллиона баррелей в сутки и достиг 16,1 миллиона. Но до довоенного уровня около 24 миллионов баррелей в сутки оставался огромный разрыв. После нового витка боевых действий в июле рынок снова понял: временное соглашение открыло пролив, но не устранило причину его закрытия.
Обход Ормуза ведет прямо в новую ловушку
Саудовская Аравия и ОАЭ действительно располагают трубопроводами, позволяющими вывести часть нефти за пределы Персидского залива. Саудовский нефтепровод Восток - Запад связывает месторождения на востоке страны с портом Янбу на Красном море. Его базовая мощность оценивается примерно в 5 миллионов баррелей в сутки, а после модернизации отдельные оценки допускали временную пропускную способность до 7 миллионов. ОАЭ могут транспортировать около 1,5 миллиона баррелей в сутки по линии к терминалу Фуджейра на побережье Оманского залива.
Однако эти мощности не заменяют Ормуз. Во-первых, их совокупная пропускная способность существенно меньше обычного потока через пролив. Во-вторых, трубопроводы не решают проблему дальнейшей морской доставки. Саудовская нефть, поступившая в Янбу, должна пройти через Красное море и Баб-эль-Мандебский пролив либо отправиться вокруг Африки. И именно здесь в конфликт вошли хуситы.
В конце июля хуситы объявили морскую блокаду саудовских поставок и заявили об атаках на два саудовских нефтяных танкера. Угроза превратила обходной маршрут из решения в новую точку риска. Еще до нынешней эскалации атаки в Красном море, начавшиеся в конце 2023 года, сократили нефтяной поток через Баб-эль-Мандеб примерно с 9,3 миллиона баррелей в сутки в 2023 году до 4,2 миллиона в первой половине 2025 года. Значительная часть судов уже тогда перешла на путь вокруг мыса Доброй Надежды.
Результат - рост не только страховых ставок, но и скрытого спроса на сам транспорт. Переход из Янбу в Китай через нормальный маршрут занимает немногим более 20 дней. Обход вокруг Африки может увеличить рейс более чем до 50 дней. Один и тот же танкер совершает меньше оборотов в год, а значит, мировой флот фактически теряет часть провозной мощности даже без уничтожения ни одного судна. Нефть может существовать физически, но прибывать слишком поздно и слишком дорого.
Главный дефицит начинается после того, как нефть выгрузили
В июне мировая добыча нефти восстановилась на 4,1 миллиона баррелей в сутки и достигла 98,8 миллиона. Но она все еще оставалась на 9,4 миллиона ниже довоенного уровня. Еще хуже выглядела нефтепереработка. По данным Международного энергетического агентства, мировая загрузка НПЗ в июне была на 6 миллионов баррелей в сутки ниже, чем годом ранее. Экспортные заводы стран Персидского залива не вернулись к полноценной работе, российские мощности были ограничены ударами, а азиатские предприятия работали на сниженной загрузке.
Именно поэтому сырой рынок и рынок нефтепродуктов начали жить в разных реальностях. В начале июля нефть дешевела на ожиданиях восстановления поставок, но маржа переработки бензина и дизеля поднялась до четырехлетних максимумов. К середине месяца аналитики оценивали сокращение мирового выпуска нефтепродуктов примерно в 5 миллионов баррелей в сутки по сравнению с предыдущим годом.
Такой разрыв опаснее обычного роста цены нефти. Сырая нефть взаимозаменяема лишь частично: разные сорта имеют разную плотность и содержание серы, а каждый НПЗ спроектирован под определенную корзину сырья. Нефтепродукты еще менее взаимозаменяемы. Европейский автомобильный парк зависит от дизеля, авиация - от керосина, химическая промышленность - от нафты и сжиженных углеводородных газов. Дефицит одного продукта нельзя мгновенно закрыть избытком другого.
Кроме того, НПЗ нельзя восстановить политическим заявлением. Поврежденные установки первичной переработки, гидрокрекинга, каталитического крекинга или сероочистки требуют специализированного оборудования, инженерных бригад и месяцев ремонта. Даже после прекращения огня танкерные потоки могут восстановиться быстрее, чем производство бензина, дизеля и авиационного топлива. Поэтому цена нефти способна упасть раньше, чем закончится топливный кризис.
Украинские дроны превратили российский тыл в часть мирового энергетического фронта
Россия вошла в войну против Украины как один из крупнейших мировых поставщиков не только сырой нефти, но и нефтепродуктов. Ее номинальная перерабатывающая мощность оценивалась примерно в 6,9 миллиона баррелей в сутки. До полномасштабной войны российские НПЗ производили примерно вдвое больше дизеля, чем требовал внутренний рынок, и экспортировали около половины выпуска. Россия также была крупным поставщиком мазута, нафты и вакуумного газойля.
К 2026 году Украина изменила логику ударов. Целью стало не только сокращение нефтяных доходов России, но и разрушение способности превращать нефть в военное и гражданское топливо. С января по май украинские дроны поразили не менее 16 российских НПЗ. По одной оценке, непосредственно выведенная из эксплуатации мощность достигла примерно 700 тысяч баррелей в сутки. Более широкие расчеты, учитывающие аварийные остановки и поврежденные установки, показывали, что временно затронутыми оказались мощности первичной переработки до 2,85 миллиона баррелей в сутки.
Удары по Московскому, Рязанскому, Омскому и другим заводам превратили системную избыточность российской нефтепереработки в ее слабость. Московский НПЗ, перерабатывавший около 230 тысяч баррелей в сутки и снабжавший столичный регион, после июньской атаки потерял обе основные установки. Ремонт, по оценкам отраслевых источников, может растянуться как минимум до конца года. В начале июля производство бензина в России упало примерно до 65 процентов обычного сезонного потребления. Москва начала перебрасывать топливо из Сибири, увеличивать поставки из Беларуси и искать импортные партии в Индии.
8 июля правительство запретило экспорт дизеля до конца месяца, включая поставки производителей. Морской экспорт дизеля и газойля в июне уже сократился примерно на 39 процентов к маю - до 1,8 миллиона тонн, а в годовом выражении падение составило около 46 процентов. Европейская маржа дизеля после объявления запрета поднялась до рекордных уровней.
Здесь возникает парадокс. Удары по НПЗ могут увеличивать экспорт российской сырой нефти, поскольку внутри страны становится меньше возможностей ее переработать. Но мировой рынок при этом теряет готовое топливо, которое гораздо труднее заместить. Россия может заработать на более дорогом сырье и одновременно потерять доходы от переработки, столкнуться с внутренними очередями и импортировать продукт, который прежде сама продавала. Для Кремля это не только экономическая, но и политическая проблема: дефицит бензина переносит войну с фронта непосредственно в повседневную жизнь российских регионов.
Китай спас рынок ценой беспрецедентного самоограничения
Вторым амортизатором первого шока стал Китай. В июне его импорт сырой нефти упал до 7,12 миллиона баррелей в сутки - минимума почти за десять лет и на 41,3 процента ниже уровня июня 2025 года. Переработка сократилась до 12,47 миллиона баррелей в сутки, а загрузка мощностей опустилась примерно до 57,7 процента. Власти ограничили экспорт топлива, чтобы сохранить внутреннее снабжение.
Пекин мог позволить себе этот маневр благодаря огромным запасам. По оценкам американского Управления энергетической информации, стратегические запасы Китая в первом квартале 2026 года достигали примерно 1,54 миллиарда баррелей. Китай также заменял часть газа углем, ограничивал переработку, использовал рост парка электромобилей и сокращал нефтехимический спрос.
Но этот ресурс не бесконечен. В июне китайские запасы сырой нефти, по оценке Международного энергетического агентства, сократились примерно на 41 миллион баррелей. Импорт нельзя долго удерживать на минимуме без последующего восстановления запасов. Более того, китайские заводы начинают реагировать на рекордную маржу переработки: июльский экспорт легких и средних дистиллятов ожидался почти вдвое выше июньского. Пекин оказался перед выбором между внутренней энергетической безопасностью и выгодой от продажи дефицитного топлива.
Китай уже увеличивает закупки российской нефти на сентябрь и изучает новые партии иранского сырья. Это усиливает зависимость Москвы и Тегерана от одного покупателя, но одновременно делает Китай главным арбитром рынка санкционной нефти. Чем дольше закрыты Ормуз и Красное море, тем выше скидки, которые Пекин способен требовать, и тем больше политических уступок он может получать от поставщиков.
Однако Китай не может бесконечно играть роль глобального поглотителя шока. Его сокращение импорта в первой половине кризиса помогло удержать цены, но восстановление китайского спроса совпадает с северным летним сезоном, низкими запасами нефтепродуктов и новой эскалацией. То, что вчера спасало рынок, завтра может стать дополнительным источником давления.
Западная подушка безопасности истончается быстрее, чем ее можно восстановить
11 марта 32 страны Международного энергетического агентства согласовали выпуск 400 миллионов баррелей - крупнейшую коллективную интервенцию за всю историю организации. К июлю почти три четверти этого объема уже были направлены на рынок. Только США в рамках координированного выпуска отдали около 172 миллионов баррелей.
Американский стратегический нефтяной резерв сократился примерно с 415 миллионов баррелей в феврале до 311,4 миллиона к 17 июля. Коммерческие запасы нефти составляли 411,7 миллиона баррелей и находились на 6 процентов ниже среднего уровня за предыдущие пять лет. Запасы бензина были ниже пятилетнего среднего на 7 процентов, дистиллятов - на 10 процентов.
В странах ОЭСР запасы в июне уменьшились еще на 62 миллиона баррелей, из которых около 44 миллионов пришлись на государственные резервы. Формально в мире остается несколько миллиардов баррелей нефти и нефтепродуктов в коммерческих и стратегических хранилищах. Но не каждый баррель доступен немедленно. Часть резервов является минимальным операционным запасом, часть находится далеко от нужного рынка, часть не соответствует конфигурации конкретных НПЗ, а часть правительства сохраняют на случай еще более тяжелого кризиса.
Появляется еще одна ловушка: после окончания войны резервы придется восполнять. По оценкам участников рынка, восстановление государственных запасов может добавить к спросу в 2027 году от 500 до 660 тысяч баррелей в сутки. Следовательно, мир будет покупать нефть не только для текущего потребления, но и для восстановления уже израсходованной страховки. Даже мирное урегулирование создаст дополнительный спрос, который ограничит глубину будущего падения цен.
Инфляция возвращается через бензоколонку, порт и продовольственный рынок
Международный валютный фонд в июльском прогнозе ожидал рост мировой экономики на 3 процента в 2026 году и 3,4 процента в 2027-м. Глобальная инфляция была повышена до 4,7 процента. Но эти расчеты опирались на допущение, что Ормуз начнет устойчиво открываться в июле, а нормализация завершится к марту 2027 года. В прогноз была заложена средняя цена нефти около 89 долларов за баррель.
Новая эскалация делает это допущение уязвимым. 23 июля Brent закрылся выше 100 долларов, европейский газ за короткий период подорожал примерно на 60 процентов, а доходность десятилетних американских казначейских облигаций приблизилась к 4,7 процента. Энергетический шок снова начал превращаться в процентный: рынки закладывают риск того, что Федеральная резервная система и Европейский центральный банк будут дольше держать ставки высокими или вернутся к повышению.
Для Европы это особенно опасная комбинация. МВФ ожидает замедления роста еврозоны с 1,4 процента в 2025 году до 0,9 процента в 2026-м и ускорения инфляции с 2,1 до 2,9 процента. Европа сильнее США зависит от импорта энергии, а ее промышленность чувствительна к стоимости газа, дизеля и электроэнергии. Высокая ставка подавляет инвестиции, тогда как высокая цена топлива повышает себестоимость производства. Это классический коридор стагфляции.
Для развивающихся стран эффект еще жестче. Всемирный банк предупреждал: при более глубоком энергетическом сбое и финансовом стрессе мировой рост в 2026 году может упасть до 1,3 процента, а инфляция подняться до 4,4 процента. Банк прогнозировал рост мировых цен на энергию на 24 процента и удобрения на 31 процент. Дорогой дизель повышает стоимость пахоты, орошения, уборки и доставки. Дорогой газ повышает цену азотных удобрений. Затем энергетический кризис превращается в продовольственный - с задержкой в несколько месяцев, когда политическое внимание уже переключается на другую тему.
Кто зарабатывает на кризисе, а кто платит за чужие войны
Главные краткосрочные победители находятся вне зоны конфликта. Производители США, Канады, Бразилии и других стран Атлантического бассейна получают более высокую цену и новые рынки в Азии. Американская добыча в 2026 году достигала рекордных 13,93 миллиона баррелей в сутки. Индийские НПЗ, получая рекордные объемы российской нефти, в июле увеличили экспорт нефтепродуктов примерно до 1,55 миллиона баррелей в сутки - почти вдвое против майского минимума. Высокая маржа превращает переработчиков с доступом к сырью и безопасным портам в ключевых бенефициаров.
Выигрывают также владельцы танкеров, страховые посредники, нефтетрейдеры и компании, располагающие свободными хранилищами. Чем длиннее маршруты и выше неопределенность, тем дороже логистика и тем выше премия за немедленную поставку.
Но стратегические победители не столь очевидны. Иран получает рычаг давления, однако платит разрушением инфраструктуры, падением официального экспорта и растущей зависимостью от Китая. Саудовская Аравия выигрывает от высокой цены, но теряет надежность поставщика, если одновременно под угрозой Ормуз, Красное море и терминалы Янбу. Россия получает дополнительный доход от дорогой сырой нефти, но ее переработка, внутренний рынок и экспорт топлива разрушаются. США укрепляют статус крупнейшего производителя, однако американский потребитель платит более четырех долларов за галлон бензина, а президент США Трамп сталкивается с инфляцией и политической ценой затяжной войны.
Украина добивается редкого стратегического эффекта: удары относительно дешевыми беспилотниками по российским НПЗ меняют не только военную логистику Москвы, но и мировой баланс дизеля. Однако у этого успеха есть обратная сторона. Чем сильнее глобальный дефицит топлива, тем выше давление на западные правительства с требованием ограничить эскалацию и защитить внутренний рынок. Военная эффективность способна породить политические ограничения для самой Украины.
Главные проигравшие - импортеры без резервов, собственной переработки и сильной валюты. Индия защищена крупными НПЗ, но уязвима как импортер почти 80 процентов потребляемой нефти. Япония и Южная Корея располагают запасами и финансовыми ресурсами, но крайне зависимы от морских поставок. Страны Африки и Южной Азии часто не имеют ни того, ни другого. Для них кризис выражается не в графике Brent, а в отключении электростанций, отмене рейсов, нехватке газа для приготовления пищи и росте стоимости хлеба.
Четыре сценария: от дорогой нестабильности до цепной реакции запретов
Первый сценарий - затяжное состояние «ни войны, ни мира». Судоходство через Ормуз частично сохраняется, но остается дорогим и нерегулярным. Хуситы периодически атакуют саудовские суда, часть флота идет вокруг Африки, российские НПЗ продолжают работать с перебоями. В этом случае Brent может колебаться в широком диапазоне, а бензин и дизель будут дорожать быстрее сырой нефти. Это наиболее вероятный и политически удобный сценарий для сторон: ни одна не признает поражения, но все сохраняют рычаги давления.
Второй сценарий - одновременное резкое сокращение движения через Ормуз и Баб-эль-Мандеб. Тогда обходные трубопроводы Саудовской Аравии перестают выполнять функцию страховки. Физический дефицит соединяется с нехваткой танкеров и страхового покрытия. Даже при наличии нефти в США, Бразилии или Западной Африке логистика не успевает заменить выпавшие ближневосточные объемы. Цена сырья снова уходит значительно выше 100 долларов, а дефицит нефтепродуктов становится глобальным.
Третий сценарий - американо-иранская сделка и устойчивое открытие Ормуза. Это быстро обрушит геополитическую премию в сырой нефти, но не вернет рынок к норме. Разминирование, ремонт терминалов, запуск месторождений, восстановление НПЗ и возвращение страховщиков займут месяцы. Российские заводы не восстановятся автоматически вместе с Ормузом. Поэтому бензин, дизель и авиакеросин могут оставаться дорогими даже при падении Brent.
Четвертый и наиболее разрушительный сценарий - цепная реакция экспортного протекционизма. Россия уже ограничила экспорт дизеля. Если США, европейские страны, Китай или крупные азиатские производители начнут удерживать топливо внутри собственных рынков, мировой рынок распадется на национальные резервуары. Каждый запрет будет рационален внутри отдельной страны и катастрофичен для системы в целом. Именно так локальный дефицит превращается в глобальную панику: не из-за абсолютной нехватки нефти, а из-за исчезновения доверия к свободной торговле.
Второй шок будет оплачен не резервами, а ростом и политической стабильностью
Первый энергетический удар 2026 года оказался слабее апокалиптических прогнозов не потому, что нефть потеряла значение и не потому, что мировая экономика стала неуязвимой. Мир просто использовал почти все доступные способы отсрочить расплату: открыл стратегические хранилища, сократил спрос в Азии, увеличил добычу в Америке, перевел газовую генерацию на уголь, перенаправил танкеры и временно смягчил санкционные режимы.
Теперь эти решения работают хуже. Запасы уменьшились. Китай возвращается на рынок. Летний спрос растет. Ормуз снова опасен. Красное море перестало быть надежным обходом. Российская нефтепереработка повреждена, а восстановление заводов измеряется месяцами и годами. Дефицит переместился из сырой нефти в продукты, которые невозможно заменить одним политическим решением.
Поэтому следующий нефтяной шок будет отличаться от первого. Он может не начаться с одного драматического скачка до 150 долларов. Он способен развиваться медленнее и опаснее: через дорогой дизель, нехватку авиационного топлива, рост фрахта, удобрений, продовольствия и процентных ставок. Именно такие кризисы труднее распознать и остановить, потому что они не выглядят как единая катастрофа - до тех пор, пока не соединяются в рецессию.
Первый кризис мир оплатил запасами, накопленными в прошлом. Второй придется оплачивать текущими доходами, будущим ростом и политической стабильностью. В этом и состоит главная угроза двух войн, слившихся в один энергетический фронт.