Европа ищет врага в мечети, в левом подполье и в лагерях мигрантов. Цифры указывают на другой адрес: съемную комнату, где аренда съедает почти всю зарплату, и смартфон, который за считанные недели превращает обиду в план нападения
Вечером 17 октября в Лиможе горела ратуша. Огонь почти уничтожил здание XIX века, в Марселе толпа на время ворвалась в мэрию, а французское правительство насчитало минимум 3000 разгромленных и разграбленных магазинов. Начиналось все в сентябре с вполне цеховой истории в Кретее, пригороде к юго-востоку от Парижа: учителя местного лицея забастовали из-за нехватки кадров, ученики заблокировали здание в знак солидарности, а через несколько дней блокады перекинулись на школы по всей стране, и спор о нехватке учителей превратился в протест против цен на топливо и стоимости жизни. К последним выходным октября волна докатилась до Цюриха. Там подростки под лозунгом «С нас хватит, даже в Швейцарии» жгли баррикады и автомобиль, полиция отвечала водометами и резиновыми пулями.
Параллельно в отчетах спецслужб разворачивалась вторая история, которую публика почти не связывает с первой. По данным Глобального индекса терроризма, опубликованного 19 марта 2026 года, число погибших от терактов в мире за 2025 год сократилось на 28%, до 5582 человек, - минимум с 2007 года. В западных странах тот же показатель вырос на 280%, до 57 погибших. Молодежь и несовершеннолетние фигурировали в 42% всех расследований, связанных с терроризмом, в Европе и Северной Америке. С 2021 года эта доля утроилась.
Погромы в европейских городах и подростки на скамье подсудимых по террористическим статьям выглядят разными сюжетами. Перед нами один процесс, разложенный по двум ведомствам: первое достается полиции общественного порядка, второе - контрразведке. Идеология в нем вторична. Первична неустроенность. Ее многократно усиливает алгоритм, который находит одинокого шестнадцатилетнего раньше, чем учитель или социальный работник.
Террорист из шестого класса: цифры, которые Европа долго не хотела складывать
Начну с сухой статистики, потому что вокруг этой темы слишком много публицистических преувеличений. В популярных пересказах кочует тезис, будто половину терактов на Западе совершают дети. Утверждение ложное. Цифра 42% описывает долю молодых людей среди фигурантов расследований, а не среди исполнителей атак. Разница принципиальная, и дальше я держусь только за первоисточники.
Европол в докладе TE-SAT, вышедшем 24 июня 2025 года, сообщил: из 449 человек, задержанных в Евросоюзе по террористическим статьям в 2024 году, 133 были в возрасте от 12 до 20 лет. Почти каждый третий. Самому младшему было 12, его взяли за подготовку нападения. Следующий доклад, опубликованный 13 июля 2026 года, зафиксировал 486 арестов в 21 стране ЕС и 45 терактов, включая 22 совершенных и 20 предотвращенных. Подозреваемых в возрасте 18 лет и младше набралось 130, младшему снова было 12. Средний возраст арестованных составил 27 лет. В отчете есть наблюдение, которое я бы вывесил в каждом министерстве образования Европы: многие юные подозреваемые лишь поверхностно понимают идеологию, от имени которой собирались убивать.
Во Франции картина еще резче. Национальная антитеррористическая прокуратура (PNAT) несколько лет назад считала несовершеннолетних обвиняемых по пальцам одной руки: в 2022 году на них приходилось около 1% привлеченных по статье о преступном террористическом сообществе. В 2023-м обвинения предъявили 15 подросткам, в 2024-м - 18. Более поздние сводки за тот же год дают 19, и расхождение объясняется датой подсчета, а не ошибкой. За 2025 год набралось 22 таких дела. Глава PNAT Оливье Кристен в конце января 2026 года констатировал, что несовершеннолетние дали уже треть всех процедур, открытых прокуратурой за год. При этом 87% ее дел по-прежнему связаны с джихадизмом.
Британские данные требуют честной оговорки. МВД Великобритании фиксирует 43 ареста подростков до 18 лет в 2023 году, 40 в 2024-м (в первичной сводке значилось 39) и 39 в 2025-м. Взрывного роста здесь нет, кривая вышла на плато. Тревожит структура, а не динамика. Еще в октябре 2024 года на несовершеннолетних приходилось 13% всей оперативной работы MI5, втрое больше, чем в начале 2021-го. Программа профилактики радикализации Prevent в отчетном году, закончившемся 31 марта 2025-го, получила рекордные 8778 обращений, на 27% больше, чем годом ранее. Крупнейшей возрастной группой впервые стали дети 11-15 лет, 36% всех случаев.
В индексе терроризма нашлась и цифра, которую любят цитировать оптимисты. С 2022 по 2025 год спецслужбы перехватили 97% заговоров с участием несовершеннолетних против 68% у чисто взрослых групп. Подростки неопытны и оставляют следы в чатах. Утешение слабое. Когда воронка втягивает сотни людей, даже трехпроцентный зазор оборачивается похоронами. Составители индекса добавляют деталь, которая объясняет, почему спецслужбам так трудно: одиночки совершили 93% смертельных терактов на Западе за последние годы и втрое чаще доводят дело до конца, чем группы из двух и более человек.
Не там ищут: неудобная арифметика европейского экстремизма
Массовое сознание по-прежнему связывает экстремизм в Европе с исламским фундаментализмом. Цифры эту картину сильно корректируют. Численность мусульман в ЕС оценивают по-разному: нижние оценки дают около 19 млн, демографы, включающие в расчет страны за пределами Союза, выходят почти на 26 млн. При любой методике доля тех, кто хоть как-то связан с радикальными структурами, не превышает 1% общины, и подавляющее большинство из этого процента к насилию так и не перешло.
Исследователи радикализации разводят два явления. Когнитивная радикализация означает принятие исключающих, фундаменталистских убеждений. Поведенческая подразумевает участие в насилии или его прямую поддержку. Жесткой связи между ними нет: в огромном большинстве случаев первое не ведет ко второму. Опрос, проведенный в Швейцарии в 2021 году среди примерно 8 тысяч семнадцатилетних, показал, что с высказываниями исламистов подростки соглашались реже, чем с лозунгами ультраправых и ультралевых. Авторы сделали вывод, что по одним лишь взглядам предсказать террористическое поведение невозможно.
Сдвиг вправо индекс терроризма фиксирует давно. Издание 2020 года показало рост ультраправого терроризма на Западе на 250% за 2014-2019 годы. В издании 2024 года составители констатировали, что политически мотивированные атаки на Западе обогнали религиозные впятеро, а число религиозных за год сократилось на 82%. Британский Prevent подтверждает тренд: среди обращений 2024/25 года ультраправые мотивы встречались в 21% случаев (1798), исламистские - в 10% (870). Ультраправых обращений стало больше на 37%. В 34% случаев идеологию не удалось определить вовсе.
Справедливости ради, у медали есть оборотная сторона, и замалчивать ее было бы нечестно. Джихадизм остается самой смертоносной формой террора в ЕС: по данным Европола, в 2025 году он унес пять жизней и ранил 81 человека, тогда как ультраправые атаки привели к одной смерти. Во Франции джихадистские дела доминируют безоговорочно. Вывод отсюда простой: география угрозы неоднородна. Лондон боится подростка с неонацистскими мемами, Париж - подростка, очарованного фигурами «Исламского государства». Механика у них общая.
Три недели от мема до ножа
Десять лет назад вербовка выглядела иначе. Центр по борьбе с терроризмом при военной академии Вест-Пойнт описал систему, с помощью которой «Исламское государство» втягивало подростков на пике своей военной активности. Группировка делала соучастницами радикализации матерей самих детей. Пропаганда рисовала боевиков одновременно беспощадными и нежными, предлагая юношам соблазнительный образ мужественности. Записи казней и фронтовые кадры подавались как развлечение. Учебные программы ИГ для детей, по оценке аналитиков, были составлены профессионально, с педагогикой, близкой к западной, но в обычные школьные предметы методично вплетались темы насилия и апокалипсиса.
Сегодня такая инфраструктура почти не нужна. По данным индекса, путь от первого знакомства с экстремистскими материалами до полной радикализации занимал в 2005 году в среднем 18 месяцев, в 2016-м - 13 месяцев. Теперь хватает нескольких недель. Экстремистские сети используют воронку: человека цепляют на платформах с алгоритмической лентой вроде TikTok и YouTube Shorts, ведут ко все более жесткому контенту, а затем переводят общение в зашифрованные мессенджеры, где обсуждается уже конкретное планирование.
Нью-йоркский аналитический центр, изучающий терроризм и вооруженные конфликты, в обзоре 2025 года подчеркнул, что ускорение касается всех направлений сразу. Ультраправые, ультралевые, исламисты и нигилисты, исповедующие экстремизм по принципу «всего понемногу», работают с подростками через одни и те же соцсети. Европол описывает феномен еще мрачнее: сетевые сообщества целенаправленно ищут уязвимых детей в возрасте примерно от 8 до 17 лет и подталкивают их к насилию против других или против себя. Идейный багаж этих групп представляет собой смесь джихадизма, неонацизма, оккультизма и сатанизма.
Почему подростки так податливы? Сингапурский исследователь терроризма обращает внимание на физиологию: эмоциональные центры мозга созревают быстрее, чем префронтальная кора, отвечающая за контроль импульсов и рациональное суждение. Подросток проходит фазу жадного поиска абсолютной уверенности. Экстремистская картина мира с ее ясными врагами и простыми ответами дает ему именно это. Принадлежность к дискриминируемой группе усиливает эффект многократно.
Самый наглядный и самый страшный пример последних лет связан с английским Саутпортом. 29 июля 2024 года семнадцатилетний Аксель Рудакубана, родившийся в Кардиффе в семье выходцев из Руанды, напал с ножом на детский танцевальный класс и убил трех девочек шести, семи и девяти лет. До этого его трижды направляли в Prevent. Устойчивой идеологии специалисты у него так и не нашли, хотя при обыске обнаружились пособие «Аль-Каиды» и следы попыток изготовить рицин. В январе 2025 года суд приговорил его к пожизненному заключению с минимальным сроком 52 года. Премьер-министр Кир Стармер тогда описал новую угрозу как насилие, которое совершают «одиночки, неудачники, молодые люди в своих спальнях».
Само убийство британский закон терроризмом не признал: отсутствовал идеологический мотив. Государство, привыкшее раскладывать угрозы по идеологическим рубрикам, столкнулось с убийцей, которого некуда было записать.
Сироты при живых родителях
Если на время забыть о спецслужбах и спросить социальных психологов, что вообще толкает человека к экстремизму, картина окажется обыденной до неприличия. Она почти не зависит от того, о какой вере или доктрине идет речь.
В 2013 году нидерландские исследователи опубликовали работу, основанную на опросах молодых голландских мусульман. Главным фактором оказалась личная жизненная неопределенность. К ней добавлялись ощущение несправедливости и чувство угрозы для своей группы. Из этих переменных вырастает уверенность в исключительности собственной общности, а вместе с ней недоверие к власти. Дальше лестница ведет вниз. Сначала человек оправдывает насилие «своих», потом начинает примерять его на себя.
Индекс терроризма 2026 года придает этой схеме биографическое измерение. По оценке составителей, 87% радикализованных несовершеннолетних на Западе имели в прошлом опыт родительского пренебрежения или психологического насилия, 77% пережили брошенность. Британская статистика добавляет медицинскую сторону: в 34% обращений в Prevent за 2024/25 год зафиксировано хотя бы одно психическое расстройство или нейроотличие.
Нидерландский социальный психолог в обзоре 2018 года пришел к выводу, что внутригрупповая и межгрупповая динамика, в том числе сетевая, влияет на радикализацию сильнее религии. Религиозный багаж радикалов часто скуден или приобретен совсем недавно. Многие сторонники исламистских движений учились в светских школах, некоторые выросли в христианских семьях. Фундаментализм в такой оптике оказывается симптомом радикализации, а не ее причиной.
Мне, заставшему распад советской системы, этот механизм знаком не по монографиям. Когда рушится привычный порядок, первыми ищут твердую почву под ногами семнадцатилетние. Кто-то находит ее в спорте или в учебе. Другие хватаются за любую доктрину, которая объявит их правыми, а мир виноватым.
Зеркальные враги: как исламофоб и исламист выращивают друг друга
Ощущение враждебности со стороны общества относится к сильнейшим факторам радикализации. Отсюда неприятный вывод: рост антиисламской риторики на Западе работает одновременно как реакция на радикализацию мусульманской молодежи и как одна из ее причин.
Турецкий социолог в 2021 году провел 160 углубленных интервью с молодыми мусульманами и участниками праворадикальных движений в Бельгии, Германии, Франции и Нидерландах. В обеих группах к радикализации вели схожие причины. Решающими оказались социально-экономическое и психологическое отчуждение, помноженное на недоверие к политике, а вовсе не цивилизационные различия. Обе группы выражают недовольство доступным им языком. У мусульман это язык чести и религии, у коренных европейцев - язык национализма и ксенофобии. Динамику между ними исследователь назвал сорадикализацией: конфликт развивается через циклы взаимных угроз и насилия.
В более поздней работе с его участием, опубликованной в 2023 году, опрошены молодые мусульмане турецкого и марокканского происхождения из Парижа и Лиона. Ксенофобию консервативных политиков и прессы они описывали как навязанную сверху антиисламскую повестку, оторванную от их реальной жизни. Исламский радикализм авторы определили как ответ на национализм, а не как самостоятельное религиозное явление.
Саутпорт показал этот механизм в режиме реального времени. Через считанные часы после убийства соцсети разнесли ложь, будто нападавший был мусульманином и нелегальным мигрантом. 30 июля 2024 года толпа атаковала мечеть в Саутпорте, а в первые дни августа беспорядки охватили больше двух десятков городов Англии и Северной Ирландии, где громили гостиницы с просителями убежища и жгли полицейские машины, и в итоге полиция задержала больше тысячи человек. Убийца не имел отношения ни к исламу, ни к миграционным лодкам. Погромщикам это было неважно.
Осень 2026 года воспроизвела ту же схему в масштабе континента. Премьер-министр Италии Джорджия Мелони заявила, что примерно половина из 330 задержанных в Милане имеют иностранное происхождение, а самому младшему 11 лет. Миланская полиция приводит другую цифру: 271 арестованный за два дня беспорядков, большинство несовершеннолетние, 14 раненых силовиков. Расхождение показательно. Политик считает с запасом и сразу добавляет этническую рамку, полиция фиксирует возраст. Министр образования Джузеппе Вальдитара объяснял, что во Франции протест вышел из-под контроля из-за проблем с интеграцией второго поколения мигрантов, а в Италии ситуация иная. Во время миланских беспорядков сам министр едва увернулся от брошенного камня.
Премьер-министр Венгрии Петер Мадьяр увидел во французских погромах доказательство правоты жесткой миграционной политики. Дональд Туск написал, что Польша не будет повторять ошибок других европейских стран и платить за них. Президент США Дональд Трамп объявил в своей соцсети, что мигранты захватили Францию. Французские власти, напротив, мигрантов в погромах не обвиняли: президент Эмманюэль Макрон в редком телеобращении возложил ответственность на ультралевых активистов и пообещал, что грабители заплатят за ущерб.
В Нидерландах владельцы магазинов заколачивали витрины, а футбольные фанаты вышли в центр Гааги, чтобы, по их словам, защищать город. На демонстрациях во Франции и Италии появились палестинские флаги и куфии, в Лионе жгли израильский и американский флаги, Центральный совет евреев Германии предупредил о повышенном уровне риска на акциях. Каждая сторона получает от другой ровно то доказательство, которого ей не хватало. Ультраправый видит мигранта с камнем. Молодой мусульманин видит фанатов, патрулирующих улицы, и политика, который называет его угрозой. Круг замыкается.
Квартплата вместо вербовщика
Подлинный двигатель протеста спрятан в бухгалтерии, а не в мечети. Европейская молодежь все чаще оказывается в положении прекариата - класса, для которого низкая зарплата составляет меньшую из бед. Хуже хроническая нестабильность дохода и ощущение, что ты работник второго сорта, которого можно отпустить в конце любого квартала.
По имеющимся данным, в странах «старого» Евросоюза доля временных контрактов среди работающих людей 15-24 лет выросла с четверти в 1990 году примерно до 48% в 2024-м. Почти каждый второй молодой работник не знает, будет ли у него работа через год. Даже в группе 15-29 лет на срочных контрактах трудится около трети наемных работников.
Жилье стало главным символом поколенческой несправедливости. По данным Евростата, с 2010 года по четвертый квартал 2024-го цены на жилье в ЕС выросли на 55,4%, аренда подорожала на 26,7%. В Венгрии цены взлетели на 234%, в Эстонии на 228%. Рост не останавливается: в третьем квартале 2025 года жилье подорожало еще на 5,5% в годовом выражении. По оценкам исследователей, доля молодых семей-собственников за 2005-2018 годы упала примерно на пятую часть, хотя по всем возрастам вместе уровень владения жильем почти не изменился. Старшие поколения успели купить. Младшие платят им аренду.
Испания довела эту арифметику до абсурда. Минимальная зарплата в стране составляет 1221 евро, средняя аренда квартиры площадью 80 квадратных метров, по расчетам испанской деловой прессы, около 1130 евро. Безработица среди испанцев моложе 25 лет в сентябре 2026 года достигла 22,8%, без работы оставались 449 тысяч молодых людей. По ЕС в целом молодежная безработица поднялась до 15,5%, общая безработица в еврозоне держится на уровне 6,5%, максимальном с февраля 2024 года. В Италии инфляция в сентябре дошла до 4,2% при среднем по еврозоне 3,8%.
Символом испанского протеста стала 87-летняя Марикармен Абаскаль. Ее вынесли на носилках из мадридской квартиры, где она прожила с 1956 года, а через две недели после выселения она умерла. Палаточный лагерь на площади Пуэрта-дель-Соль простоял неделями, похожие лагеря выросли в Лиссабоне и Порту под лозунгом «Не можешь платить за аренду? Неси палатку». Парламент провалил жилищные меры правительства, и премьер Педро Санчес назначил досрочные выборы на 29 ноября. На 11 ноября профсоюзы назначили первую за 14 лет всеобщую забастовку.
Экономический пессимизм не обязательно бьет по человеку напрямую. Растущее неравенство, даже когда оно не задевает конкретную семью, порождает чувство несправедливости, а оно, как показывают исследования, повышает склонность верить в теории заговора и голосовать за крайне правых. Двадцатилетняя официантка из мадридского лагеря рассказывала репортерам, что почти вся ее зарплата уходит на аренду и что так живет большинство ее сверстников. Готовое сырье для любого вербовщика, от неонациста до проповедника халифата.
Мохаммед, Иисус и Гитлер в одной ленте
Факторы, описанные выше, работают одинаково и за пределами мусульманской среды. Швейцарские исследователи в 2021 году обнаружили, что христианская религиозная принадлежность в определенной мере способствует формированию ультраправых взглядов. Объяснение лежит в истории: послевоенная риторика «христианского Запада» превратила веру в маркер национальной идентичности. К этому нарративу охотно обращается «Альтернатива для Германии», которая обещает защитить христианскую цивилизацию от ислама.
В Соединенных Штатах исследование 2017 года описало «ностальгическую депривацию», то есть чувство утраты из-за разрушения памятного или вовсе воображаемого социального порядка прошлого. Американские ультраправые подают демографические и культурные перемены как угрозу национальной идентичности. Зеркальный механизм действует среди мусульманской молодежи, которая ищет себя в «возрождении» идеализированной, очищенной версии собственной группы на фоне разочарования настоящим.
Теория «великого замещения» связала эти страхи в единый сюжет и вооружила их. 15 марта 2019 года стрелок в новозеландском Крайстчерче убил 51 человека в двух мечетях, оставив манифест с отсылками к «замещению». 14 мая 2022 года восемнадцатилетний стрелок в американском Буффало убил десятерых чернокожих покупателей супермаркета, опираясь на ту же конструкцию. В той же ленте соседствуют инцелы с культом мести женщинам и нигилисты, для которых насилие стало эстетикой. Специалисты придумали для этого термин «экстремизм-винегрет»: подросток собирает мировоззрение из обрывков, как плейлист.
Почему все случилось именно сейчас? За последнее десятилетие в деиндустриализованных городах Европы выросла большая группа молодых людей, переживающих падение социального статуса и сопутствующий кризис идентичности. Ровно тогда же смартфон с алгоритмической лентой стал вещью первой необходимости. Поверх этого в политический мейнстрим вошла риторика исключительной жертвенности и цивилизационной угрозы, которую прежде держали на обочине. Все эти линии сошлись на одном поколении, и сошлись одновременно.
Психологический путь к радикальным убеждениям через неопределенность и чувство несправедливости практически одинаков, цитирует ли юноша Коран, Библию, форумы инцелов или манифесты сторонников «великого замещения». Разница лежит в оптике общества. Одни жалобы признаются законной политической проблемой, другие сразу проходят по ведомству безопасности. В интервью турецкого социолога житель Роттердама, возмущенный тем, что жилье в первую очередь получают беженцы, и парижанка, уставшая от того, что пресса видит угрозу в ее хиджабе, описывают, по сути, один и тот же опыт. Первого называют обеспокоенным избирателем. Вторую - потенциальной экстремисткой.
Кто снимает урожай с чужого пожара
У любой волны насилия есть бенефициары. Во Франции лидер ультралевых Жан-Люк Меланшон поддержал протест, а Марин Ле Пен с ее требованием вернуть закон и порядок может стать главным выгодоприобретателем хаоса. Правительство Мелони перебросило в Милан дополнительные 500 военнослужащих и получило идеальную картинку для миграционной повестки. Премьер Албании Эди Рама объявил студентов, примкнувших к антикоррупционному движению «Фламинго», идеологически обработанными и радикализованными сторонниками «антифа». Бельгийский министр внутренних дел Бернар Кентен назвал происходящее насилием в чистом виде, организованным ради дестабилизации общества, и стал искать корни беспорядков во Франции.
Объяснение через мигрантов или ультралевых провокаторов удобно власти по одной причине. Оно дешевле. Полиция и программы дерадикализации обходятся бюджету несопоставимо дешевле строительства социального жилья и найма учителей. Фраза о мигрантах, захвативших Францию, не стоит ни одного евро. Политик, который ее произносит, собирает голоса, а подросток из пригорода получает очередное подтверждение, что его здесь не ждут.
Двадцать лет назад Франция уже проходила этот урок. 27 октября 2005 года в Клиши-су-Буа погибли двое подростков, Зиед Бенна и Буна Траоре, прятавшиеся от полиции на трансформаторной подстанции. Беспорядки длились три недели. Сгорело около девяти тысяч автомобилей, 8 ноября правительство ввело чрезвычайное положение. Государство ответило многомиллиардными программами обновления пригородных кварталов. Требование кретейских лицеистов осени 2026 года, больше учителей в школах бедных районов, звучит как прямое свидетельство того, что бетон заменил людей, но не решил проблему.
Разница между 2005 и 2026 годами принципиальная. Тогда бунт оставался французским. Теперь 27 молодежных и студенческих организаций из 11 стран собрались 17-18 октября в Париже, чтобы скоординировать международную молодежную забастовку 20 ноября, а первый призыв к ней прозвучал еще в июне в Кельне. Лозунг акции, «Боритесь за наше будущее, а не за их войны», отсылает к расширяющемуся конфликту вокруг Ирана, который составители индекса терроризма назвали одним из главных факторов риска 2026 года. В Германии движение «Gen Z regelt!» 31 октября вывело людей на улицы более чем в 30 городах. Большинство акций прошли мирно, но к вечеру центр Франкфурта превратился в зону погрома с разграбленными витринами и бутылками с зажигательной смесью, летевшими в полицейских.
Организаторы клянутся, что планируют только мирные действия. Разрыв между их заверениями и реальностью улиц растет с каждыми выходными. Здесь и смыкаются две истории, с которых я начал. Коллективная ярость выходит на площадь и бьет витрины. Одинокая ярость уходит в зашифрованный чат и ищет цель. Источник у них один, меняется только количество людей вокруг.
Пятьсот солдат вместо одного учителя
Европа лечит симптомы по ведомствам. Погромы достаются МВД, подростки с планами нападений достаются антитеррористическим прокуратурам, жилье и рынок труда остаются предметом бесконечных переговоров в парламентах, которые, как показал испанский пример, способны провалить даже минимальные меры, пока молодые избиратели ночуют в палатках на главной площади столицы. Каждое ведомство честно отчитывается о своем участке. Целого не видит никто.
Мой прогноз поддается проверке. Летом 2027 года Европол в очередном докладе TE-SAT насчитает больше 130 подозреваемых в возрасте 18 лет и младше, то есть больше, чем за 2025 год. В Глобальном индексе терроризма, который выйдет в марте 2027 года, доля молодежи в расследованиях на Западе превысит нынешние 42%. Если хотя бы одна из этих цифр пойдет вниз, я первым признаю, что Европа нашла лекарство быстрее, чем я предполагал.
Остается вопрос, на который у меня нет ответа. Кто первым предложит подростку из Кретея будущее - государство или вербовщик из зашифрованного чата?
Требование, с которого все началось в сентябре, было скромным: больше учителей. Франция ответила комендантским часом в нескольких городах. Италия ответила пятьюстами дополнительными солдатами на улицах Милана. Учителей в этом списке нет.