Россия пятый год воюет за 12 млн гектаров чужой земли, бросив почти вчетверо больше собственной. Арифметика этой войны объясняет логику Кремля точнее любых его деклараций
В Костромской области из хозяйственного оборота выпало около 70% пашни. Цифра взята не из оппозиционного доклада и не из записки западного аналитического центра: ее приводили в Российской академии наук, рядом с данными по Ярославской области (64%), Ивановской (63%) и Вологодской (около половины). От Москвы до этих полей несколько часов на машине. Их никто не обстреливает. За них не надо воевать. Земля здесь просто перестала быть кому-то нужна.
Параллельно Россия пятый год ведет войну, цели которой давно измеряются в квадратных километрах. Под ее контролем находится около 115-120 тыс. кв. км международно признанной территории Украины, включая Крым, аннексированный в 2014 году. В гектарах выходит 11,5-12 млн. Одна только заброшенная российская пашня, по оценке Минсельхоза, занимает около 20 млн гектаров. Все неиспользуемые сельхозземли страны - около 44 млн. Почти вчетверо больше, чем принесла война.
Я пишу эти строки в Баку и сознательно начинаю с цифр, а не с риторики. Риторику об исторических землях Москва производит в промышленных масштабах. Статистику она выдает все неохотнее, и в зазоре между словом и цифрой, по моему убеждению, лежит ответ на вопрос, зачем стране, неспособной освоить собственное пространство, понадобилось чужое.
Арифметика, которую в Кремле предпочитают не считать
Честный разговор требует признать: считать здесь непросто. К категории земель сельскохозяйственного назначения в России отнесено около 380 млн гектаров, но изрядная их часть - леса, кустарники и болота, формально приписанные к сельхозфонду. Собственно сельхозугодий около 222 млн гектаров. Из них, по данным Минсельхоза, по назначению не используется примерно 44 млн. Академические географы, разбирая тот же массив, получают близкую цифру - 43,3 млн гектаров и отмечают, что брошенные угодья зарастают травой и кустарником, а около 17% их площади уже покрыто древесной растительностью.
Две независимые оценки сходятся. Важнее другое: перед нами собственные ведомственные цифры Москвы, а не вражеская пропаганда.
С пашней та же картина. В ноябре 2025 года замглавы Минсельхоза Разин сообщил, что в ходе инвентаризации в 51 регионе выявлено порядка 20 млн гектаров неиспользуемой пашни. Двумя месяцами ранее, в сентябре 2025-го, вице-президент РАН на международном форуме недвижимости назвал ту же величину по состоянию на начало 2023 года и уточнил, что после мелиорации и агрохимических работ вернуть в оборот реально около половины, 10,5 млн гектаров. Остальное, судя по всему, уже потеряно для сельского хозяйства на десятилетия.
Для сравнения: площадь Украины в международно признанных границах составляет 603,5 тыс. кв. км. Россия контролирует около пятой ее части. Получается, что Кремль положил в окопы сотни тысяч человек ради территории, которая меньше одной только брошенной русской пашни.
Здесь любой добросовестный автор обязан сделать уступку. Гектар гектару рознь. Костромской суглинок с коротким летом и кислыми почвами не сравнить с запорожским или херсонским черноземом. Россия бросала прежде всего то, что убыточно обрабатывать, и рыночная логика в этом есть: зерно выгоднее растить на Кубани, Ставрополье и Дону, где работают крупные агрохолдинги. Страна собирает рекордные урожаи и остается крупнейшим экспортером пшеницы в мире.
Только эта уступка бьет по Кремлю больнее, чем по его критикам. Если земли с избытком, а зерна столько, что его вывозят десятками миллионов тонн, значит, война ведется точно не за хлеб. Тот же вице-президент РАН, к слову, оценил внутренний дефицит молока в 18,6 млн тонн. Страна, отправляющая пшеницу в Египет и Турцию, не производит достаточно молока для собственного стола.
Сто пятьдесят тысяч деревень, треть из которых уже умерла или умирает
Земля пустеет не сама по себе. Ее бросают люди.
Перепись 2021 года насчитала в России 153 157 сельских населенных пунктов. В 24 751 из них не осталось ни одного постоянного жителя. Еще около 23,5 тыс. сел и деревень имеют не больше шести человек. Сложите две цифры: почти 50 тысяч населенных пунктов, почти треть сельской России, уже исчезли или находятся в нескольких похоронах от исчезновения.
Динамика страшнее статики. Перепись 2002 года фиксировала около 13,1 тыс. деревень без жителей, перепись 2010-го - около 19,4 тыс. За девятнадцать лет число мертвых деревень почти удвоилось. Сельское население страны, по данным Росстата, к 2024 году сократилось примерно до 36,6 млн человек и продолжает таять со скоростью в несколько сотен тысяч в год, если учитывать переезды в города и естественную убыль вместе.
Демография разворота не обещает. В 2024 году в России родилось 1,222 млн детей, меньше, чем в любой год начиная с 1999-го. На постсоветском пике, в 2014-м, рождений было 1,943 млн. За десять лет падение превысило треть. С весны 2025 года Росстат перестал публиковать подробную демографическую статистику, и это решение красноречивее любой таблицы. Государство, уверенное в своих успехах, данных о рождаемости не прячет. По оценкам независимых демографов, восстановленным по косвенным источникам, в 2025 году родилось около 1,18 млн детей, а первый квартал 2026-го добавил еще минус 6% к прошлогоднему уровню.
Об источниках скажу прямо. Цифры переписи и Росстата до 2025 года официальные и если грешат, то в сторону приукрашивания. Независимые оценки последних полутора лет строятся на неполных данных и могут ошибаться на проценты. Направление тренда они передают верно: пока официальные публикации выходили, каждая следующая подтверждала худший сценарий, а не лучший.
За любой территорией стоит инфраструктура, без которой гектар превращается в строку кадастра. Дороги, школы, фельдшерские пункты, электросети, связь, рабочие места. Два десятилетия так называемой оптимизации закрыли в российской глубинке тысячи сельских школ и медпунктов, и каждое такое закрытие становилось приговором деревне: семьи с детьми уезжают первыми, за ними уходит магазин, потом автобус, потом свет в последнем окне. Государство не смогло удержать людей на земле, которая принадлежит ему без всяких оговорок и международных споров.
Целина вместо Костромы: хроническая болезнь империи
История рифмуется с пугающей точностью. В 1954 году Никита Хрущев запустил целинную кампанию, и за несколько лет в Казахстане, Сибири, на Алтае и Южном Урале распахали, по советским данным, около 42 млн гектаров новых земель. Сотни тысяч молодых людей поехали осваивать степь. Нечерноземье, откуда во многом и шел людской поток, осталось доживать.
Через полтора десятилетия Москва объявила десятки тысяч деревень неперспективными. Жителей сселяли в центральные усадьбы, малые школы и магазины закрывали, и люди уезжали уже не в соседний поселок, а в города. В марте 1974 года ЦК КПСС и Совет министров СССР приняли постановление о мерах по развитию сельского хозяйства Нечерноземной зоны РСФСР, в регион пошли огромные капиталовложения. Деревню они не спасли.
Следующий обвал пришелся на девяностые. В 1990 году посевные площади РСФСР составляли почти 118 млн гектаров. Сегодня в России засевают около 80 млн. Разница почти в 40 млн гектаров и есть та самая брошенная земля, только увиденная с другой стороны. Земельная реформа начала девяностых раздала колхозную землю миллионам сельских жителей в виде паев, но большинство владельцев так и не выделили свои доли в натуре. Люди старели, умирали, уезжали, наследники о паях не вспоминали. Невостребованные земельные доли превратились в юридическое болото, из которого государство до сих пор вытаскивает гектары через суды, по одному участку. Брошенная пашня нередко принадлежит не государству и не фермеру, а покойнику, чьи наследники живут в Москве или за границей.
Закономерность читается без натяжек. Российское государство раз за разом ищет ответ на внутренние проблемы во внешнем пространстве: целина вместо интенсификации, новые рубежи вместо обжитых. Пространство здесь всегда было политическим ресурсом, а не хозяйственным, и его прирост измеряют квадратными километрами на карте, а не тоннами и рублями.
Кремль понимает это лучше многих своих критиков. Двадцать четвертого ноября 2016 года на церемонии вручения премий Русского географического общества Владимир Путин в ответ на реплику школьника пошутил: "Граница России нигде не заканчивается". Зал смеялся. Через пять лет с небольшим шутка обрела военную форму.
Тринадцать триллионов на фронт и крохи на пашню
Пойдем за деньгами. В последнем довоенном 2021 году расходы по статье "национальная оборона" составляли около 3,6 трлн рублей. К 2025-му они достигли 13,49 трлн. Бюджет на 2026 год предусматривает 12,93 трлн, причем подавляющая часть оборонных статей закрыта. Сложите расходы на социальную политику, здравоохранение, образование и охрану окружающей среды - выйдет примерно 11,9 трлн рублей. Оборона все равно дороже.
Теперь сравним с главным инструментом возврата брошенной земли. Государственная программа эффективного вовлечения в оборот земель сельскохозяйственного назначения, запущенная в 2021 году, обещает вернуть к 2030 году около 13,2 млн гектаров. Звучит внушительно. По расчетам академических географов, мелиоративные работы по программе идут темпом около 0,2 млн гектаров в год, а из 1,98 млн гектаров, которые предстояло расчистить от кустарника и леса до 2030 года, к апрелю 2025-го за три года расчистили около 0,48 млн. При таком темпе на 16 млн гектаров, которые исследователи считают приоритетными для возврата, ушло бы порядка 80 лет.
Восемьдесят лет. Примерно столько отделяет нас от 1945 года.
Дальневосточный гектар, запущенный в 2016 году, задумывался как ответ на обезлюдение огромного региона. Десять лет спустя бесплатная земля так и не переломила отток населения с Дальнего Востока. Людей держит не участок, а зарплата, дорога, школа и больница, то есть ровно то, на что денег в военном бюджете остается все меньше.
Пустота притягивает соседей. В 2015 году власти Забайкальского края договорились о передаче китайской компании в аренду до 115 тыс. гектаров на 49 лет, и сделка вызвала скандал на всю страну. Китайские арендаторы, по имеющимся данным, годами работают на полях Еврейской автономной области, Амурской области и Приморья, где не хватает местных рук. Криминала здесь нет: пустую землю обрабатывает тот, у кого есть люди и капитал. Показателен сам факт. Пока Москва воюет за чужие гектары, собственные она сдает в аренду, а Дальний Восток в старых границах округа за постсоветские десятилетия потерял около четверти населения.
Зато деньги нашли в глубинку другой путь. Регионы платят за подписание контракта единовременные выплаты, которые вместе с федеральной частью, по имеющимся данным, в ряде субъектов доходили до нескольких миллионов рублей. Для депрессивного района это суммы, каких он не видел десятилетиями: мужчина из угасающего села за одну подпись получает больше, чем за годы работы в местном хозяйстве. Война впервые за долгое время принесла в деревню живые деньги и одновременно забирает оттуда последних трудоспособных мужчин. Безработица в России опустилась до исторических минимумов, около 2-2,5%, рабочих рук не хватает везде, включая те самые агрохолдинги, которые должны поднимать заброшенную пашню.
Кто выигрывает? Оборонные заводы, силовая бюрократия, подрядчики, получающие контракты на восстановление занятых городов, губернаторы, отчитывающиеся о наборе добровольцев. Проигрывает русская деревня, проигрывает налогоплательщик, но эти проигравшие в бюджетных слушаниях голоса не имеют.
Купить руины по цене империи
Даже если принять кремлевскую логику и признать новые территории ценным приобретением, их цену приходится считать отдельно. Двадцать третьего февраля 2026 года правительство Украины, Группа Всемирного банка, Еврокомиссия и ООН опубликовали пятую совместную оценку ущерба и потребностей. Прямой физический ущерб на 31 декабря 2025 года превысил 195 млрд долларов против 176 млрд годом ранее. Общая стоимость восстановления на ближайшее десятилетие оценена почти в 588 млрд долларов, что примерно втрое больше номинального ВВП Украины за 2025 год.
Структура этих потребностей объясняет, что именно разрушено. На транспорт приходится более 96 млрд долларов, на энергетику почти 91 млрд, на жилье почти 90 млрд, на сельское хозяйство свыше 55 млрд. Еще около 28 млрд долларов потребуется на разминирование и расчистку завалов. Повреждено или уничтожено примерно 14% жилого фонда Украины, затронуто более 3 млн домохозяйств. Авторы оценки подчеркивают, что ущерб сосредоточен в прифронтовых областях и крупных городах, то есть ровно там, куда продвигается российская армия. Цифры зафиксированы до разрушений 2026 года.
Москва получает не целину, которую можно распахать с нуля, а руины, требующие восстановления. Мариуполь до войны был городом с населением около 430 тысяч человек и крупным металлургическим центром. Сегодня это прежде всего строительная площадка, которую финансирует российский бюджет.
Отдельного разговора заслуживает вода. Шестого июня 2023 года была разрушена Каховская плотина. Водохранилище питало оросительные системы юга Украины и Северо-Крымский канал, и без этой воды знаменитый южный чернозем в засушливой степи теряет значительную часть ценности. Тот самый аргумент о плодородной земле, которым можно было бы оправдать войну хотя бы в экономических категориях, война сама и обесценила. Поля, через которые прошел фронт, нафаршированы минами, и на их расчистку уйдут годы. Урожай с занятых полей южных областей, по имеющимся данным, частично вывозится через крымские порты, и Киев называет это кражей зерна. Масштаб этих поставок несопоставим с российским экспортом и погоды на мировом рынке не делает, зато придает войне привкус банального мародерства, который плохо сочетается с риторикой исторической миссии.
Добавьте к этому людей, точнее их отсутствие. С занятых территорий за годы войны уехали сотни тысяч жителей. Россия раздает паспорта, но не может завезти население, которого у нее не хватает даже для Костромы. Получается та же самая проблема пустой земли, только обернутая в руины и международное непризнание.
Карта вместо поля: за что на самом деле воюет Кремль
Было бы наивно утверждать, что в Кремле не умеют считать гектары. Умеют. Просто война идет не за них.
Цели войны лежат в другой плоскости, и их стоит назвать по именам. Сухопутный коридор в Крым, который с 2014 года снабжался по мосту и паромам. Вода для полуострова: Украина перекрыла Северо-Крымский канал в 2014 году, и Россия вновь открыла его только после захвата Новой Каховки в феврале 2022-го. Азовское море, превратившееся во внутреннее. Запорожская АЭС, крупнейшая в Европе, с шестью реакторами общей мощностью около 6 ГВт. Промышленность и уголь Донбасса, пусть изрядно изношенные. Глубина обороны и буфер против Запада, о котором Москва говорит с 2007 года.
Над всем этим возвышается идеология, сформулированная задолго до вторжения. Двенадцатого июля 2021 года Путин опубликовал статью "Об историческом единстве русских и украинцев", где фактически отказал Украине в праве на отдельную государственность. Девятого июня 2022 года, осматривая в Москве выставку к 350-летию Петра Первого, он сравнил нынешнюю войну с Северной войной и сказал: "Видимо, нам тоже выпало возвращать и укреплять". Слово "возвращать" здесь ключевое. Речь идет о реставрации символической карты, а не о хозяйственном освоении.
Тридцатого сентября 2022 года Россия объявила о включении в свой состав четырех украинских областей, включая те их части, которые никогда не контролировала, в том числе областные центры Запорожье и Херсон. Территорию записали в Конституцию раньше, чем на нее ступил солдат. Хозяин, озабоченный пашней, так не поступает. Так поступает власть, для которой граница на карте важнее того, что за ней растет.
Справедливости ради, у Москвы есть и аргумент, который она считает рациональным: расширение НАТО, обещания, данные, по ее версии, в начале девяностых, страх перед западной военной инфраструктурой у границ. Спорить с этим аргументом здесь я не стану, хотя история вступления Финляндии и Швеции в альянс в 2023-2024 годах показывает, что война дала прямо противоположный результат. Достаточно заметить другое. Безопасность, ради которой страна пятый год сжигает ресурсы, не включает в себя безопасность собственной деревни от исчезновения.
Политическая функция такой экспансии прозрачна. Режим, неспособный предложить гражданам рост доходов, снижение смертности и современную инфраструктуру в глубинке, продает им величие в квадратных километрах. Прирост территории предъявляется как доказательство силы, а стоимость прироста растворяется в засекреченных статьях бюджета. Костромская пашня в эту бухгалтерию не попадает, потому что ее потеря не имеет телевизионного образа.
Японский урок и азербайджанский контраст
Сокращение сельского населения не уникально для России. Япония столкнулась с ним раньше и в более жесткой форме. По обследованию жилого фонда 2023 года, в стране насчитывалось около 9 млн пустующих домов, примерно 13,8% всего жилья, исторический рекорд. Токио отвечает на это реестрами брошенных домов, субсидиями на переезд из столицы, программами для молодых фермеров. Результаты скромные, но направление понятно: государство борется за каждую собственную деревню и не ищет решения за морем. Японская империя искала его в Маньчжурии в 1930-е годы, и чем это закончилось в 1945-м, известно.
Еще ближе ко мне пример Азербайджана. Тридцать лет около 20% его международно признанной территории находилось под армянской оккупацией, вопреки четырем резолюциям Совета Безопасности ООН 1993 года - 822, 853, 874 и 884, требовавшим вывода оккупационных сил. Осенью 2020 года Азербайджан восстановил суверенитет над своими землями и сразу столкнулся с задачей, перед которой теперь стоит Россия на занятых территориях: города и села разрушены до основания, поля заминированы, людей нет.
Ответ Баку оказался принципиально иным. Международный аэропорт в Физули открылся в октябре 2021 года, Зангиланский - в октябре 2022-го. Первые жители вернулись в восстановленное село Агалы Зангиланского района летом 2022 года. Первая государственная программа Великого возвращения, утвержденная Президентом Азербайджана Ильхамом Алиевым, рассчитана на 2022-2026 годы. Азербайджан восстанавливает собственную землю для собственных вынужденных переселенцев, которые ждали возвращения три десятилетия. Земля возвращалась к людям, которые на ней родились.
Разница между двумя сюжетами принципиальная, и ее важно проговорить. Азербайджан вернул то, что принадлежит ему по международному праву, и вкладывает ресурсы в заселение. Россия захватывает чужое, разрушает его в процессе захвата и затем обнаруживает, что заселять занятое некем, потому что собственная деревня вымерла раньше.
Два сценария, и ни один не спасает деревню
Первый сценарий - замороженный конфликт по нынешней линии соприкосновения. Москва получает приобретение, признанное де-факто, но не де-юре, и годами вливает средства в восстановление занятых городов. Деньги на Мариуполь и Северодонецк берутся из того же бюджета, из которого должна финансироваться программа возврата пашни, и по политической логике новые регионы всегда окажутся в приоритете: их витрина нужна, чтобы доказать правоту войны. Костромская область в такой иерархии останется в самом конце очереди.
Второй сценарий - затяжная война на истощение. Здесь деревня проигрывает дважды. Мужчин уводит фронт, а бюджет съедают оборона и обслуживание растущего госдолга, на которое в 2026 году заложено около 3,9 трлн рублей, почти 9% всех расходов. Земля продолжит выпадать из оборота быстрее, чем ее возвращают, а ведомства будут компенсировать это бодрыми отчетами о кадастровом учете.
Разница между сценариями сводится к скорости. Направление у них общее.
Что будет дальше: прогноз с датами
Предсказания без дат ничего не стоят, поэтому зафиксирую четыре проверяемых тезиса.
Первый. До 31 декабря 2030 года Россия не вернет в оборот и половины заявленных в госпрограмме 13,2 млн гектаров, а отчеты будут измерять успех площадью, поставленной на кадастровый учет, а не засеянной.
Второй. Следующая всероссийская перепись, которая по закону должна пройти не позднее 2031 года, покажет более 30 тысяч сельских населенных пунктов без единого постоянного жителя.
Третий. Росстат не возобновит полную публикацию ежемесячной демографической статистики до конца 2027 года, а число рождений в 2026 году, по оценкам независимых демографов, опустится ниже 1,15 млн.
Четвертый. Любое перемирие, если оно будет заключено до конца 2027 года, Кремль представит как территориальное приобретение, и ни в одном официальном документе о нем не прозвучит слово "Нечерноземье".
Остается вопрос, на который у меня нет ответа. Сколько еще деревень должно опустеть, чтобы российское общество начало измерять силу государства числом живых сел, а не линией фронта?
Пока этот вопрос никто в Москве вслух не задает, природа отвечает на него по-своему. На костромском поле, брошенном в начале девяностых, давно стоит березовый лес, которому больше тридцати лет. Его никто не штурмовал. Он пришел сам, без потерь, и занял территорию, которую государство не заметило, потому что все эти годы смотрело на карту Запорожья.