Число мигрантов в мире выросло до 304 миллионов человек, а Трамп, Мелони и архитекторы Брекзита лишь пересобрали поток заново - потому что настоящий вопрос давно не в том, сколько людей впускать, а в том, кому дать работать
В конце сентября 2026 года Государственный департамент США утвердил план приема беженцев на 2026 финансовый год - 7500 человек, самый низкий потолок за всю историю программы, действующей с 1980 года. Тогда, при президенте Джимми Картере, страна рассчитывала принимать в среднем 95 тысяч человек ежегодно.
Опубликованный документ распорядился отдать почти всю квоту белым африканерам из ЮАР, которых Дональд Трамп назвал жертвами дискриминации в чернокожем большинстве страны - утверждение, отвергнутое южноафриканским правительством и самими лидерами африканерской общины. Формально это похоже на победу над миграцией. По существу - демонстрация того, что современная антимиграционная политика давно перестала быть про остановку потока и стала про его пересборку под конкретную идеологическую задачу.
Раскрутить мотивы такого решения несложно. Толчком послужил принятый в январе 2025 года южноафриканский закон об изъятии земли "в общественных интересах" - инструмент, призванный исправить наследие апартеида, при котором белое меньшинство, составляющее около 7% населения ЮАР, продолжает контролировать порядка трех четвертей фермерских земель страны.
Правительство Сирила Рамафосы подчеркивает, что ни один участок пока не конфискован. Ближайший советник Трампа, миллиардер Илон Маск, уроженец ЮАР, годами продвигает тезис о "белом геноциде" в стране своего детства, и именно вслед за его публичными выступлениями Вашингтон заморозил помощь Претории, а затем распорядился обрабатывать заявки африканеров в приоритетном порядке: первые переселенцы получили статус беженца за три месяца, тогда как для остальных категорий процедура обычно занимает от полутора до двух лет. В ноябре 2025 года Трамп бойкотировал саммит G20 в Йоханнесбурге и объявил, что следующая встреча "двадцатки" пройдет на его собственном курорте в Майами - демонстративный разрыв с Преторией, в котором миграционная политика стала прямым продолжением личной оптики одного из самых влиятельных советников американской администрации.
304 миллиона мигрантов: цифры, которые рушат политические обещания
Глобальная статистика подтверждает закономерность, которую политики предпочитают не замечать. К середине 2024 года число международных мигрантов - людей, живущих вне страны своего рождения, - достигло 304 миллионов, сообщает Отдел народонаселения ООН.
Прирост почти двукратный по сравнению с 1990 годом, когда таких людей насчитывалось 154 миллиона, хотя в процентах от населения планеты рост оказался куда скромнее: с 2,9% до 3,7%. За тот же период почти каждая крупная демократия успела избрать хотя бы одного лидера, обещавшего радикально сократить приток приезжих. Результат везде схож: цифры не падают, они перераспределяются.
Трамп, Мелони, Брекзит: три жестких курса — один парадоксальный итог
Первый срок Дональда Трампа (2017-2021) дал показательный пример такой пересборки. Ежегодный потолок приема беженцев, установленный Бараком Обамой на уровне 110 тысяч человек, Трамп последовательно урезал: до 50 тысяч в 2017-м, 45 тысяч в 2018-м, 30 тысяч в 2019-м, 18 тысяч в 2020-м и до рекордных на тот момент 15 тысяч в 2021-м.
Легальная трудовая и семейная миграция при этом сократилась значительно слабее, а нелегальный поток через южную границу за тот же период вырос. Джорджа Мелони, возглавившая Италию в октябре 2022 года на волне жесткой антимиграционной риторики, столкнулась с обратным эффектом: к середине августа 2023 года в страну морем прибыло более 101 тысячи мигрантов - почти вдвое больше, чем за тот же период 2022-го, и почти втрое больше, чем в 2021-м. По итогам 2022 года Италия приняла 105 129 человек против 67 477 годом ранее, оставшись главным перевалочным пунктом для нелегалов, следующих в Европу.
Брекзит дал, пожалуй, самый парадоксальный результат из всех. Референдум 2016 года был во многом голосованием против свободного передвижения европейцев, и после выхода Британии из союза чистый приток граждан ЕС действительно обвалился.
Правительство, обещавшее избирателям вернуть контроль над границами, вместо этого открыло их шире для всех остальных: в 2022 году чистая миграция в Соединенное Королевство достигла рекордных 606 тысяч человек, из которых 925 тысяч прибывших были гражданами стран вне ЕС и лишь 151 тысяча - гражданами союза. Для сравнения, в 2015-м, за год до референдума, чистый приток составлял 329 тысяч. Российские власти действуют по схожей логике в обратном направлении: разгоняя антимигрантскую кампанию против выходцев из Центральной Азии, Кремль одновременно упрощает въезд мигрантам из более отдаленных и культурно чуждых стран, пытаясь заместить один поток другим, а не сократить миграцию как таковую.
Главный враг заборов — демография
За этими маневрами стоит демографическая арифметика, которую ни один политик не в силах отменить указом. Развитые экономики стареют быстрее, чем успевают готовить себе замену: рождаемость падает, число пенсионеров растет, а вакансии на стройках, фермах, в логистике и здравоохранении остаются незаполненными. Международная организация по миграции в более ранних докладах прогнозировала, что к 2050 году число мигрантов в мире превысит 400 миллионов, тогда как более консервативные эконометрические модели, опирающиеся на демографические прогнозы ООН, дают сдержанную оценку - около 3,5% населения планеты, то есть порядка 340 миллионов человек.
Разброс в 60 миллионов красноречиво говорит о том, насколько неопределенны долгосрочные прогнозы: они завязаны на переменные, которые сегодня почти невозможно предсказать, - климатическую миграцию, траекторию конфликтов, демографический взрыв в Африке южнее Сахары. В одном оценки все же сходятся: поток будет расти, а не сокращаться, пока сохраняется структурный спрос на рабочие руки. Официально зарегистрированные денежные переводы мигрантов на родину достигли в 2024 году почти 905 миллиардов долларов - сумма, превышающая ВВП большинства стран мира и делающая миграцию одним из крупнейших каналов перераспределения капитала на планете.
Шведский парадокс: максимум интеграции на бумаге, минимум результата
Если поток невозможно остановить, единственный содержательный вопрос - как его принимать, чтобы не получить взамен рост преступности, гетто и электоральную ярость против системы в целом. Здесь эмпирика удивляет куда сильнее, чем перепалки политиков.
Успех интеграции слабо коррелирует ни с щедростью социальных программ, ни с жесткостью пограничного контроля. Швеция - страна с самым высоким в Европе индексом политики интеграции мигрантов MIPEX (86 баллов из 100 по последнему обновлению, по данным берлинского Фонда Фридриха Эберта и координатора индекса Томаса Хаддлстона) - показывает одни из худших результатов среди развитых государств: мигранты там чаще совершают преступления, чем коренные шведы, меньше зарабатывают, платят меньше налогов, а дети приезжих отстают в школьной успеваемости. Окупаемость интеграционных программ растягивается там на десятилетия.
В Испании, где доля рожденных за границей жителей к началу 2024 года достигла почти 18% (7,2 миллиона граждан третьих стран плюс 1,6 миллиона граждан ЕС, по данным Евростата) - показатель, сопоставимый со шведским, - индекс MIPEX и расходы на интеграцию заметно ниже. Разрыв между мигрантами и местными по доходам, занятости и образованию там тем не менее меньше, а сама миграция снизила безработицу и подняла ВВП на душу населения. Крайний случай являет Россия: страна с одним из самых низких показателей MIPEX в Европе, где мигранты, по имеющимся данным, совершают преступления примерно в полтора раза реже местных жителей при сопоставимом уровне занятости.
Работа вместо пособий: что на самом деле снижает преступность
Разгадка кроется не в щедрости государства, а в трех факторах: доступе к рынку труда, составе миграционного потока и способности институтов не допускать дискриминацию. Занятость - ключевой предиктор криминальной активности в любой социальной группе.
Безработные чаще идут на "преступления ради выживания" - кражи, сквоттинг, вовлечение в теневые сети, фактически заменяющие им легальный заработок. Около 60% мигрантов в мире переезжают именно ради работы, и поскольку среди трудовых мигрантов преступность обычно ниже, чем среди коренного населения, их приток нередко снижает, а не повышает общий уровень преступности на душу населения. Этим во многом объясняется низкая криминальная статистика по мигрантам в России, которая почти не принимает беженцев и работает преимущественно с трудовыми потоками; украинские беженцы, получившие с 2014 года - на фоне российской оккупации Крыма и части Донецкой и Луганской областей - льготный режим с правом немедленно работать и упрощенным гражданством, почти не фигурируют в криминальной статистике как отдельная категория.
Сравнение британских миграционных волн подтверждает закономерность напрямую. Просители убежища конца 1990-х - начала 2000-х годов, лишенные права работать до решения по делу, спровоцировали рост имущественных преступлений. Волна из десяти новых членов ЕС в 2004-2007 годах, получившая право на труд немедленно, напротив, немного снизила уровень преступности.
В Италии легализация статуса болгар и румын после их вступления в союз вдвое сократила "преступления ради выживания" среди этих групп - но только в промышленно развитом севере страны; на юге, где мигранты и так были неформально заняты в сельском хозяйстве, эффект оказался нулевым. Немецкий суд, сокративший срок ожидания разрешения на работу для беженцев, дал экономистам естественный эксперимент: те, кому пришлось ждать на семь месяцев дольше, трудоустраивались с вероятностью на 20 процентных пунктов ниже, и разрыв закрывался лишь спустя десять лет. По оценкам исследователей, из-за подобных ограничений на трудоустройство беженцев, прибывших в Евросоюз во время сирийского миграционного кризиса, экономика ЕС недосчиталась 37,6 миллиарда евро ВВП.
Европа говорит о праве на труд — и сама ставит барьеры
Доклад Европейского совета по делам беженцев и изгнанников фиксирует системный разрыв между декларациями и практикой: десятки европейских директив называют труд фундаментальным правом человека и требуют открывать беженцам доступ к рынку как можно раньше, но на деле государства выстраивают барьеры один изощреннее другого. В Нидерландах из 26 520 человек, подавших заявление на убежище в 2021 году, разрешение на работу реально получили лишь 590.
Венгерский временный вид на жительство выдается всего на три месяца, из-за чего работодателю приходится бесконечно продлевать документы нанятого беженца, что заранее отпугивает бизнес. Банковский счет, на который можно получать зарплату, в Греции смогли открыть лишь 3% беженцев. Ирландия, напротив, входит в восьмерку стран ЕС, где занятость мигрантов из третьих стран выше занятости коренного населения, - вместе с Польшей и Чехией, куда действует упрощенный режим для украинцев, и Португалией, сохранившей особые правила для выходцев из бывших колоний.
Логика подобных барьеров редко бывает случайной. Правительствам выгодно казаться жесткими к просителям убежища, сохраняя при этом отдельные, куда менее заметные избирателю каналы найма трудовых мигрантов - сезонные визы, программы для квалифицированных специалистов, соглашения о "циркулярной миграции".
Барьеры на рынке труда для беженцев в этом смысле - не столько инструмент контроля численности, сколько способ развести в общественном восприятии два потока: "нежелательных" просителей убежища и "нужных" рабочих рук, даже если по факту это нередко выходцы из одних и тех же стран. Именно такое разделение позволяет одновременно наращивать прием трудовых мигрантов и сохранять риторику закрытых дверей для беженцев - комбинация, которую избиратель редко замечает как противоречие.
Американский кризис: когда история возвращается через южную границу
У американского случая - собственная предыстория, куда более политическая, чем экономическая. Десятилетиями мигранты из Латинской Америки, Ближнего Востока и Африки интегрировались в США быстрее, чем в Европе, а беженцы по показателям занятости почти не уступали трудовым мигрантам.
Ситуация изменилась в 2010-х, когда через южную границу хлынул поток просителей убежища из Гондураса, Сальвадора, Гватемалы и Венесуэлы. Этот кризис - прямое следствие холодной войны: американские интервенции и поддержка авторитарных режимов в Центральной Америке в 1980-х заложили основу для десятилетий нестабильности, которую затем усугубил нелегальный поток оружия из самих США в регион. Просители убежища, в отличие от беженцев, переселяемых по программе УВКБ ООН, не получают права на работу до одобрения заявления, и результаты их интеграции оказались хуже, а нагрузка на бюджет штатов и муниципалитетов выросла.
Здесь стоит сделать честную оговорку: разрыв между беженцами и трудовыми мигрантами объясняется не только бюрократией. Беженцы, в отличие от экономических мигрантов, не выбирают страну заранее, не готовятся к переезду и часто теряют документы, имущество и профессиональные связи в момент бегства.
В исследованиях это называют "беженским разрывом" - устойчивым отставанием в темпах интеграции, которое сохраняется даже при равном доступе к рынку труда. Административное расселение беженцев в депрессивных регионах без диаспоры, пережитая травма и долгая правовая неопределенность усиливают эффект. Ограничения на трудоустройство не создают проблему целиком - они лишь не позволяют смягчить то, что и так является самой трудной формой миграции.
Почему Швеция проиграла Испании
Именно здесь всплывает менее очевидная причина шведского провала - структура собственной империи. В отличие от Британии, Франции, Испании и Португалии, строивших заморские колонии, Швеция развивалась как континентальная держава вокруг Балтики, подобно России, Османской или Австро-Венгерской империям.
Зависимые от нее территории - Финляндия, Норвегия, страны Балтии, части Германии - сегодня развиты почти так же, как сама метрополия, и их жителям попросту незачем переезжать в Стокгольм. У Швеции не оказалось под рукой ни готовой диаспоры, ни рынка недорогой рабочей силы, к которому можно обратиться в момент демографического кризиса, и власти закрыли брешь единственным доступным способом - масштабным приемом беженцев, в основном из Сирии, Ирака и Афганистана, культурно и лингвистически максимально далеких стран. Сегодня Швеция - страна с наибольшим числом беженцев на душу населения в Европе, и это решение, принятое из демографической нужды, а не из идеологического альтруизма, определило всю траекторию последующей интеграции.
Испания решила ту же демографическую задачу иначе. Почти 47% ее мигрантов - выходцы из Латинской Америки, с которыми у Мадрида действует безвизовый режим, общий язык и право на гражданство уже через два года проживания.
Еще 27% приезжают из других стран Европы, и лишь 18% - из Африки. Схожую логику используют Россия, чье культурное и языковое влияние в Центральной Азии облегчает встраивание тамошних мигрантов; США, столетиями формировавшие тесные связи с Латинской Америкой; Польша и Чехия, куда десятилетиями ехали лингвистически и культурно близкие украинцы, благодаря чему даже резкий послевоенный приток беженцев из Украины интегрировался сравнительно легко.
Не культура, а отбор: кто именно приезжает — решает все
Культурная близость - не единственное объяснение, и было бы упрощением сводить весь разрыв к ней. Сопоставимый вес имеет качество отбираемого человеческого капитала. США удалены от главных очагов миграции географически, и сама возможность туда добраться требует стартовых ресурсов, которых нет у самых бедных.
В результате ближневосточные мигранты в Америке вдвое чаще имеют диплом бакалавра, чем средний американец, и зарабатывают немного больше среднего, тогда как в Европе представители тех же национальностей чаще приезжали как низкоквалифицированные гастарбайтеры, нелегалы или беженцы и составляют одну из самых проблемных по доходам и криминальной статистике групп. Мигранты из Пакистана в США показывают доходы выше средних по стране, а в Британии образуют одну из самых депрессивных по занятости групп населения - разница объясняется тем, что британские власти сами массово завозили пакистанских крестьян на фабрики в 1950-1960-х годах, после чего к ним переехали семьи по программам воссоединения. Часть разрыва в занятости также связана с тем, что пакистанские женщины в Британии из-за культурных традиций и дискриминации на рынке труда чаще остаются вне занятости - фактор, характерный для многих диаспор из мусульманских стран Европы, но далеко не универсальный для подобных общин в других частях света.
Дискриминация, которую можно измерить
Третий фактор - готовность институтов принимающей страны обходиться с приезжими на равных условиях - можно измерить напрямую. Метаанализ 97 полевых экспериментов по найму в девяти развитых странах показал: наиболее высокий уровень дискриминации резюме с "мигрантскими" именами фиксируется во Франции и Швеции, и бьет он именно по тем группам, которые составляют основную массу миграционного потока в эти страны, - темнокожим и выходцам с Ближнего Востока.
Наименьшая дискриминация при найме зафиксирована в Германии, Норвегии и США. Авторы исследования делают важную оговорку: даже там, где удалось выстроить относительно честный отбор резюме, дискриминация нередко переходит в другую плоскость. В Германии, к примеру, наем стал заметно честнее, но поиск жилья для мигрантов остается системно затруднен.
Один паспорт — плюс 5 тысяч долларов в год
Швейцарский случай дает, пожалуй, самое чистое доказательство того, что признание статуса работает лучше денег. В ряде муниципалитетов заявки на натурализацию до недавнего времени решались через локальные референдумы.
Сравнение мигрантов, чьи заявки прошли по минимальному перевесу голосов, с теми, кому не хватило буквально нескольких бюллетеней, показало: получившие гражданство зарабатывали в среднем на 5 тысяч долларов в год больше на протяжении последующих пятнадцати лет. Эффект оказался сильнее всего у самых маргинализированных групп - выходцев из Турции и бывшей Югославии - и у низкооплачиваемых работников. Институциональное признание полноправным членом сообщества, иными словами, конвертируется в конкретные деньги вернее, чем любая социальная программа.
Когда мигранты становятся оружием
У миграции есть и откровенно инструментальное измерение, которое политики предпочитают обсуждать шепотом. Осенью 2021 года режим Александра Лукашенко организовал массовую переброску мигрантов с Ближнего Востока к границам Польши, Литвы и Латвии, превратив гуманитарный кризис в инструмент давления на Евросоюз в ответ на санкции - классический пример того, как поток людей становится оружием гибридной войны, а не только предметом социальной политики.
Варшава ответила введением чрезвычайного положения в приграничных районах и строительством заградительной стены на границе с Беларусью, окончательно закрепив в европейском политическом лексиконе понятие "инструментализированной миграции". Схожую логику Евросоюз использует зеркально: соглашения с Тунисом и Ливией о сдерживании нелегалов на дальних подступах к Европе, которые правозащитники критикуют за передачу людей структурам, обвиняемым в насилии, показывают, что гуманная риторика для избирателей внутри ЕС вполне уживается с жесткой политикой сдерживания на подступах к нему.
Следующее десятилетие уже видно
Траектория на ближайшее десятилетие предсказуема сильнее, чем кажется из предвыборных лозунгов. Демографическое давление не исчезнет ни при каком составе парламентов, а значит страны продолжат делиться на два лагеря вне зависимости от риторики их лидеров. Одни - Испания, Польша, Чехия, отчасти США - научились быстро встраивать приезжих в рынок труда и получать от этого измеримый экономический выигрыш.
Другие - Швеция, Франция, в значительной мере Германия - продолжат платить растущую цену за модель, где щедрые социальные гарантии сочетаются с бюрократическими барьерами при найме и жилье. Если тенденция сохранится, на следующем крупном обновлении индекса MIPEX, ожидаемом ближе к 2029 году, Швеция, вероятно, останется в верхней части рейтинга по формальным правам мигрантов и одновременно продемонстрирует сохраняющийся разрыв в занятости и доходах: индекс просто не измеряет то единственное, что определяет реальный результат. В США нынешняя ставка администрации на резкое сокращение гуманитарной программы при сохраняющемся спросе экономики на рабочие руки с высокой вероятностью упрется в те же грабли, на которые уже наступал первый срок Трампа, - судебные иски против исполнительных указов и дефицит рабочей силы в сельском хозяйстве и строительстве, - с постепенным откатом показателей уже к 2027-2028 финансовым годам, когда политическая цена дефицита рабочих рук начнет перевешивать электоральную выгоду от жесткой риторики.
Стены проигрывают одному административному штампу
Показательнее всего то, что мировая история миграции XXI века - не история про стены и заборы, а история про то, кто первым понял: запрет работать не останавливает человека, уже пересекшего границу, - он лишь на годы откладывает момент, когда этот человек станет либо соседом с легальной зарплатой и уплаченными налогами, либо участником теневой экономики без выхода из нее. Пока в стокгольмском пригороде Русенгорд подросток с полным набором формальных прав по шведскому MIPEX-стандарту ждет решения муниципальной комиссии о своем первом трудоустройстве, в Мадриде его латиноамериканский ровесник, приехавший тем же годом, уже второй год работает официально, платит налоги и через считанные месяцы получит право голосовать на местных выборах.
Разница между ними - не в щедрости государства и не в цвете паспорта, который им в итоге выдадут. Она - в одном административном штампе, разрешающем выйти на работу в первую неделю, а не через два года.