Третья война в Персидском заливе обрушила доверие к Америке и без единого выстрела подняла авторитет Пекина до уровня, о котором Си Цзиньпин не мог и мечтать
28 февраля 2026 года США и Израиль начали военную операцию против Ирана, объявив целью уничтожение иранской ядерной программы и устранение ракетной угрозы Тель-Авиву. Полгода спустя главным победителем этой войны в Вашингтоне и Лондоне называют страну, не выпустившую ни одной ракеты и не потерявшую ни одного солдата - коммунистический Китай. Парадокс третьей войны в Заливе прост: чем настойчивее американский президент демонстрирует силу, тем быстрее рушится репутация, на которой эта сила держалась семь десятилетий.
Тень двух предыдущих войн
Сравнение напрашивается само собой. Операция "Буря в пустыне" 1991 года опиралась на коалицию из тридцати пяти государств и резолюцию Совета Безопасности ООН, а Саудовская Аравия и другие монархии Залива без колебаний предоставили американским войскам собственную территорию. Вторжение в Ирак в 2003 году прошло без такого единодушия, но Вашингтон все еще действовал как признанный гегемон, чье военное присутствие в регионе союзники воспринимали как данность, а не как предмет торга. Нынешняя война стала третьей в этом ряду - и первой, в которой у США не нашлось ни широкой коалиции, ни безусловного доверия партнеров. Монархии Залива на этот раз держались подчеркнуто осторожно, избегая вовлеченности сверх необходимого минимума, а союзники в Восточной Азии следили за происходящим с растущей тревогой за собственную судьбу в случае аналогичного кризиса вокруг Тайваня.
Сто дней без победы
Кампания против Тегерана задумывалась как быстрая и хирургическая. Получилось иначе. К 3 марта, по данным телеканала "Аль-Арабия", Иран успел выпустить по арабским странам региона свыше 450 баллистических ракет и 1140 беспилотников, поражая не только военную инфраструктуру США, но и топливно-энергетические объекты и жилые кварталы союзников Вашингтона. Корпус стражей исламской революции в ответ перекрыл Ормузский пролив - артерию, через которую проходит примерно пятая часть мирового морского нефтяного трафика.
Военная статистика первых недель войны выглядела двусмысленно для обеих сторон. ВВС Катара сбили два иранских истребителя-бомбардировщика Су-24. Американская подводная лодка торпедировала иранский фрегат "Дена", в результате чего погибли или пропали без вести более ста моряков. 25 марта Израиль отчитался об уничтожении командующего ВМФ КСИР Алирезы Тангсири - по словам министра обороны Исраэля Каца, именно этот адмирал отвечал за блокаду пролива. Потери Ирана оказались тяжелыми, но не критическими: Тегеран сохранил способность производить дешевые ракеты собственного производства и продолжал обстрелы Израиля и государств Залива даже спустя сто дней после начала конфликта.
Именно эта незавершенность - отсутствие быстрой и очевидной военной победы - стала первым и главным фактором, изменившим расстановку сил в регионе не в пользу Вашингтона.
Причина проста и малоприятна для Пентагона. Иранская ракетная промышленность десятилетиями строилась в расчете именно на затяжную войну на истощение, а не на генеральное сражение, которое можно выиграть за одну кампанию. Ракеты собственного производства обходятся Тегерану в разы дешевле систем противоракетной обороны, которые вынуждены разворачивать его противники, и эта асимметрия издержек не позволила США добиться быстрой и убедительной победы, несмотря на подавляющее превосходство в воздухе и на море.
Ормузский спектакль в трех актах
Судьба Ормузского пролива в 2026 году превратилась в отдельный сюжет, полный противоречивых заявлений и дипломатических маневров. 13 апреля центральное командование ВС США по поручению Дональда Трампа начало собственную блокаду пролива - после того как почти пятнадцатичасовые переговоры американской и иранской делегаций в Исламабаде провалились. Уже 17 апреля глава МИД Ирана Аббас Аракчи заявил об открытии прохода для коммерческого судоходства, продемонстрировав, что реальный контроль над водной артерией остается предметом спора, а не свершившимся фактом.
В июне стороны подписали меморандум о взаимопонимании, формально смягчавший блокаду на два месяца и восстанавливавший судоходство. Трамп в этот период не переставал делать взаимоисключающие заявления - от неминуемого военного разгрома Ирана до практически подписанного мирного соглашения. К августу аналитическая ретроспектива нефтяного рынка показала: реальные объемы иранского экспорта в марте-мае и без всякого меморандума держались на уровне около полутора миллионов баррелей в сутки, а официальные заявления о блокаде и ее снятии слабо соотносились с фактическими товарными потоками. 13 июля Трамп объявил о переходе Ормузского пролива под контроль США, назвав Вашингтон его "хранителем" - при этом уточнив, что ограничения касаются исключительно иранских судов, а весь остальной мир пользуется проливом свободно.
Три месяца противоречивых сводок о статусе одного и того же пролива стали лучшей иллюстрацией того, как война, задуманная для демонстрации американской мощи, обернулась демонстрацией ее пределов.
За решительными заявлениями Трампа о переходе пролива под американский контроль скрывается менее решительная реальность. Физическую блокаду невозможно поддерживать бесконечно без риска втянуть в конфликт третьи страны, чьи танкеры также пересекают пролив, а избирательные ограничения по национальному признаку судна на практике трудноисполнимы. Опыт обхода санкционных ограничений через смену флага и посредников, отработанный мировым танкерным рынком еще на примере российского "теневого флота" после 2022 года, делает подобную выборочную блокаду скорее декларацией, чем работающим инструментом.
Нефтяной волшебник из Пекина
Пока Вашингтон воевал и путался в формулировках, реальную стабилизацию нефтяного рынка обеспечил Китай. По оценке аналитиков SocGen, Пекин сократил импорт нефти с 11,7 миллиона баррелей в сутки в феврале до менее чем 9 миллионов к концу мая - падение почти на три миллиона баррелей. Таможенная статистика КНР дает еще более резкую картину: 7,8 миллиона баррелей в сутки, минимальный уровень с октября 2017 года, из них 6,6 миллиона пришлось на морские поставки. За январь-май Китай в целом импортировал 218,363 миллиона тонн нефти - почти на 5 процентов меньше, чем годом ранее.
Эффект оказался решающим. Мировые поставки нефти сократились на 14 процентов с начала боевых действий, однако прогнозы о скачке цены до 200 долларов за баррель не сбылись: с конца мая котировки не поднимались выше психологической отметки в 100 долларов. Один из рыночных аналитиков охарактеризовал китайское сокращение импорта как меру, по эффективности сопоставимую с квотами ОПЕК+: без нее мировые цены при закрытом Ормузском проливе могли превысить 150 долларов за баррель. К августу, когда цена все же перевалила за 90 долларов, Пекин снова начал ограничивать закупки и распечатывать резервы. По данным Kpler, коммерческие и стратегические запасы КНР сократились почти на 8 процентов от майского пика, но по-прежнему превышают 1,16 миллиарда баррелей - подушка, которой ни у одной другой страны мира просто нет.
Главный нефтяной эксперт агентства Bloomberg Хавьер Блас описывает происходящее как смену эпохи: раньше при нефтяных кризисах президент США звонил в Эр-Рияд с просьбой нарастить добычу, теперь мир все чаще смотрит в сторону Пекина с просьбой сократить закупки. Мотив Пекина прагматичен и не имеет отношения к альтруизму: китайская экономика экспортно ориентирована, и глобальный кризис ударил бы по покупательной способности собственных клиентов Китая сильнее, чем по кому-либо еще.
Побочные бенефициары: Москва и монархии Залива
Китай не единственный, кому война принесла незапланированные дивиденды. Российская нефть марки Urals, заложенная в бюджет на 2026 год из расчета 59 долларов за баррель, после начала конфликта и блокады Ормузского пролива подорожала до 77 долларов в марте и почти до 95 долларов в апреле - вопреки санкционному давлению и дисконту, с которым Москва традиционно продает сырье. Аравийские монархии, формально сохранявшие дистанцию от конфликта, получили похожий бонус: цены выше комфортного для собственных бюджетов уровня при отсутствии полномасштабных боевых действий на своей территории. Проигравшей стороной, помимо Ирана и самих США, оказалась Европа - зависимая от импортных энергоносителей и вынужденная одновременно наращивать оборонные расходы, платить за подорожавшее топливо и наблюдать, как трансатлантическое доверие союзников тает на фоне ударов Вашингтона по собственным партнерам от Тайваня до Сеула.
Тайвань в подарочной упаковке
Экономическая стабилизация - не единственная выгода, которую Пекин извлек из чужой войны. В середине мая, по итогам государственного визита Трампа в Китай и его встречи с Си Цзиньпином, Вашингтон объявил о приостановке пакета вооружений для Тайваня стоимостью, по разным оценкам, от 12 до 14 миллиардов долларов. 22 мая исполняющий обязанности министра ВМС США Ханг Као на слушаниях в сенатском комитете по ассигнованиям подтвердил: поставки поставлены на паузу, поскольку это оружие требуется для собственной военной кампании против Ирана.
Формальное объяснение - логистический приоритет. Политический подтекст читается иначе. Джулиан Гевирц, работавший советником по Китаю в Совете национальной безопасности при администрации Байдена, а ныне представляющий Колумбийский университет, отмечает: китайские чиновники годами добивались именно такого результата в двусторонних контактах, и внезапная приостановка поставок стала для Пекина подарком, о котором тайваньская проблематика мечтала целое десятилетие. Тайвань в итоге остался без обещанного оружия именно в тот момент, когда демонстрация решимости союзников имела бы наибольшее символическое значение.
Значение этой конкретной уступки выходит далеко за рамки одной оружейной сделки. В отличие от учений с Южной Кореей или дипломатических жестов в адрес третьих стран, Тайвань уже три десятилетия остается центральным нервом всей американо-китайской конкуренции - вопросом, по которому у Вашингтона традиционно не было пространства для компромисса без потери лица перед всем регионом. Пауза в поставках, обоснованная логистикой иранской войны, стала для Тайбэя первым за долгое время сигналом: собственная безопасность способна оказаться разменной монетой в куда более широкой игре Вашингтона.
Ким Чен Ын получает скидку, Сеул получает тревогу
Похожую цену заплатил и другой союзник США в Азии - Южная Корея. 16 августа президент США объявил о существенном сокращении ежегодных совместных учений с Южной Кореей Ulchi Freedom Shield, сославшись на "очень хорошие отношения" с северокорейским лидером Ким Чен Ыном, дороговизну маневров и отсутствие угрозы со стороны Пхеньяна за время своего президентства. Маневры, изначально запланированные до 27 августа, завершились досрочно 21 августа - на шесть дней раньше графика.
Реакция Пхеньяна оказалась неожиданно холодной: сестра Ким Чен Ына публично заявила, что Северную Корею сокращение учений попросту не интересует. Символическая цена решения оказалась выше практической: Сеул получил сигнал о том, что готовность Вашингтона учитывать интересы союзников по цепочке сдерживания напрямую зависит от текущей военной нагрузки США в других регионах мира. Для Пекина ослабление военной активности США у собственных границ стало еще одним пунктом в колонке приобретений, доставшихся без малейших усилий.
Долгосрочные последствия здесь важнее сиюминутной экономии на маневрах. Пхеньян уже много лет наращивает ядерный арсенал именно под предлогом угрозы со стороны совместных учений Сеула и Вашингтона, и ослабление этого предлога само по себе не остановит северокорейскую программу, зато лишает союзников региона привычного аргумента в пользу собственной сдержанности. Для Пекина, традиционно выступающего посредником между Пхеньяном и остальным миром, любое прямое сближение Вашингтона с Ким Чен Ыном в обход китайского участия несет и обратную сторону - риск утраты монополии на этот канал влияния, а значит выгода Пекина от корейского сюжета не столь однозначна, как от иранского.
Мир проголосовал. Не за Америку
Совокупный эффект иранской кампании, тарифных войн и разговоров с союзниками свысока зафиксировал июльский доклад исследовательского центра Pew. Опрос охватил 42151 человека в 36 странах, интервью проводились с 8 февраля по 13 мая - период, почти полностью совпавший с самой активной фазой ударов по Ирану. Результат оказался беспрецедентным за без малого двадцать лет наблюдений Pew: в 27 из 36 стран респонденты оценили Китай благосклоннее, чем Соединенные Штаты. Американское преимущество в опросе сохранилось лишь в шести государствах - Индии, Японии, Филиппинах, Южной Корее, Израиле и Польше.
Разрыв в отдельных случаях выглядит почти оскорбительным для Вашингтона. В Пакистане положительно о Китае отозвались 90 процентов опрошенных против 15 процентов о США - разница в 75 процентных пунктов. Среди опрошенных в семнадцати странах со средним уровнем дохода медианные 75 процентов заявили, что США вмешиваются во внутренние дела других государств, тогда как то же самое о Китае сказали лишь 45 процентов. Даже внутри самих Соединенных Штатов, по данным мартовского опроса Pew, доля американцев с положительным отношением к Китаю выросла до 27 процентов - на шесть пунктов больше, чем годом ранее, и почти вдвое больше показателя 2023 года.
Эксперт Совета по международным отношениям Янжун Хуан предлагает не спешить с торжествующими выводами: речь идет скорее о падении привлекательности Америки, чем о подлинном росте симпатий к Пекину. Китай выиграл сравнение, но не завоевал сердца - разница принципиальная и, по мнению многих аналитиков, обратимая.
Схожей логики придерживается нобелевский лауреат по экономике Пол Кругман, ставший одним из самых цитируемых критиков внешней политики Трампа. По его оценке, реформы и кадровые решения нынешней администрации бьют одновременно по научно-технологическому лидерству США, военному превосходству, финансовой мощи доллара как резервной валюты и по системе союзов, десятилетиями обеспечивавшей Америке статус ведущей мировой державы. Джулиан Гевирц продолжает эту мысль: Пекину для победы в этой конкуренции почти ничего не требуется делать, поскольку Вашингтон сам сокращает финансирование ведущих университетов, создает условия, при которых работа в США становится непривлекательной для иностранных ученых, и одновременно демонтирует собственные инструменты глобального влияния - от USAID до государственного иновещания.
Философ и политолог Фрэнсис Фукуяма формулирует диагноз жестче: друзья и соперники Америки все чаще сходятся во мнении, что страна превращается в источник угрозы мировой стабильности, а не в ее гаранта. По наблюдению Фукуямы, майский визит Трампа в Пекин обнажил и асимметрию личных отношений двух лидеров: американский президент публично называл Си Цзиньпина "великим лидером" и "настоящим другом", тогда как китайская сторона ограничилась сдержанной формулировкой о партнерстве без соперничества.
Дипломатический капитал Пекина
Символическую сторону сдвига подчеркивает и дипломатический календарь текущего года. Ноябрьский саммит АТЭС примет Китай, и, по данным западных СМИ, в его кулуарах прорабатывается возможная встреча Дональда Трампа с Ким Чен Ыном - организационно зависящая от доброй воли Пекина как хозяина мероприятия. Для страны, которую еще десятилетие назад воспринимали прежде всего как фабрику мира, роль главного организатора встреч мировых лидеров означает качественно иной статус, и война в Заливе лишь ускорила движение к нему.
Отдельного внимания заслуживает информационное измерение противостояния. Пока Вашингтон сокращает финансирование "Голоса Америки" и других инструментов публичной дипломатии, китайские государственные медиа продолжают расширять присутствие в Латинской Америке, Африке и Юго-Восточной Азии - регионах, показавших по данным Pew наибольший сдвиг симпатий в пользу Пекина. Военная кампания дала Китаю не только экономический, но и информационный повод: рассказ о сдержанном, стабилизирующем Китае на фоне непредсказуемой воюющей Америки складывается практически сам собой.
Осторожный оптимизм Пекина
Ошибкой было бы считать, что в китайском экспертном сообществе царит эйфория. Профессор Северо-Западного университета в Сиане Ван Цзинь, один из ведущих китайских специалистов по Ближнему Востоку, в статье для регионального издания Diplomat предостерегает от упрощенной формулы "Америка проиграла - Китай выиграл". Аравийские монархии по-прежнему зависят от американских военных технологий, и после иранских ракетных и дроновых атак эта зависимость лишь выросла. Ни ОАЭ, ни Бахрейн, по оценке Ван Цзиня, физически не в состоянии заменить США военным партнером сопоставимого масштаба, а Россия, Китай и Пакистан пока не способны заполнить стратегический вакуум в случае реального сокращения американского военного присутствия в регионе. Одновременно монархии Залива все активнее присматриваются к альтернативным поставщикам вооружений, однако ни один из них пока не способен предложить сопоставимый с американским уровень интеграции и логистической поддержки.
Обратная сторона нефтяной интервенции Пекина тоже существует: Китай как крупнейший в мире импортер нефти сам понес потери от перебоев поставок из Залива, включая Иран, а в случае смягчения санкций против Тегерана в рамках возможной сделки с США западные инвестиции способны потеснить накопленные экономические позиции Пекина на иранском рынке. Добавляется дипломатическая нагрузка: поддержка Ирана осложняет отношения Китая с арабскими государствами, прежде всего с ОАЭ, ставшими объектом иранских ударов, а любая критика Тегерана рискует испортить китайско-иранское партнерство, выстраивавшееся годами. Баланс между энергетической безопасностью, свободой судоходства и одновременным поддержанием отношений с Ираном и монархиями Залива, по формулировке Ван Цзиня, превращается для китайской дипломатии в задачу все более высокой сложности.
Есть ли у Вашингтона путь назад
Справедливости ради, списывать американскую гегемонию со счетов преждевременно. США остаются крупнейшим в мире производителем нефти и газа, и именно дефицит предложения из-за блокады Ормуза временно укрепил их позиции энергетической державы - в отличие от Китая, которому пришлось распечатывать резервы. Доллар, несмотря на все разговоры о его закате, по-прежнему обслуживает подавляющее большинство мировой торговли и резервов центральных банков, а альтернативы этой роли ни у юаня, ни у любой другой валюты в обозримой перспективе нет. Аравийские монархии, как справедливо указывает Ван Цзинь, физически не могут отказаться от американских систем вооружений и логистики за один политический цикл, каким бы холодным ни было их нынешнее отношение к Вашингтону. Промежуточные выборы в Конгресс США в ноябре 2026 года способны изменить внутриполитический расклад и, соответственно, внешнеполитический курс задолго до президентских выборов 2028 года - именно на этот разворот, судя по его собственным текстам, рассчитывает Фрэнсис Фукуяма, предупреждая одновременно, что резкая смена курса при сохранении нынешней слабости способна спровоцировать Пекин на более рискованные шаги, а не остановить их.
Что дальше: три сценария до конца 2026 года
Дальнейшая траектория конфликта и его геополитических последствий будет зависеть от нескольких развилок, которые пройдут проверку временем уже в ближайшие месяцы. Первый сценарий - затяжной тупик: война продолжается без решающего военного результата, Иран сохраняет ракетный потенциал, Ормузский пролив остается зоной перемежающихся ограничений, а Китай удерживает роль неформального регулятора нефтяного рынка минимум до конца 2026 года, постепенно наращивая импорт по мере истощения собственных резервов. Второй сценарий - сделка: Вашингтон и Тегеран приходят к соглашению о смягчении санкций в обмен на ограничения ядерной программы, что откроет иранский рынок для западных инвестиций и ослабит накопленные экономические позиции Китая, - именно этого сценария опасается Ван Цзинь. Третий сценарий, наименее вероятный, но обозначенный Фукуямой как реальный риск: смена приоритетов в Вашингтоне после промежуточных выборов 2026 года и попытка нового курса по Тайваню вынудят Си Цзиньпина действовать быстрее и жестче, чем он планировал, пока Америка ослабляла себя сама.
Каждый из трех сценариев поддается проверке уже в обозримые сроки. Сохранение смешанного режима ограничений в Ормузском проливе без формального мирного соглашения к концу 2026 года подтвердит первый сценарий. Рост китайского импорта иранской нефти более чем на 20 процентов в течение полугода после гипотетического снятия санкций укажет на реализацию второго сценария в пользу Запада, а не Пекина. Разморозка военной помощи Тайваню до конца календарного года станет сигналом отступления Вашингтона от курса на уступки Китаю.
Вывод
Тегеран не победил в этой войне и вряд ли победит. Вашингтон не признает поражения и никогда не признает его открыто. Между этими двумя фактами, тем не менее, разместился Пекин, не сделавший ни одного выстрела и получивший едва ли не все, ради чего десятилетиями выстраивал свою внешнюю политику: ослабленного конкурента, растерянных союзников этого конкурента и мировое общественное мнение, впервые за двадцать лет склонившееся в его пользу.
Стратегическая культура Пекина исторически строится на терпении, а не на резких рывках - от многовековой шахматной партии вокруг Тайваня до постепенного, растянутого на десятилетия строительства "Пояса и пути". Война в Персидском заливе не потребовала от Си Цзиньпина ничего, кроме одного управленческого решения - придержать несколько миллионов баррелей нефти в собственных хранилищах, - и мир вокруг сам начал двигаться в нужную Пекину сторону. Судя по подчеркнутой холодности его майской встречи с Трампом в Пекине, китайский лидер прекрасно понимает: лучшая стратегия против сверхдержавы, разучившейся считать цену собственных решений, - сохранять спокойствие и терпеливо ждать, пока она сосчитает эту цену сама. У истории есть свойство подтверждать правоту тех, кто умеет ждать дольше своего соперника, и год 2026-й, судя по всему, войдет в учебники именно как момент, когда это умение оказалось для Пекина куда ценнее любого оружия.