Обещанный золотой век обернулся девятнадцатью месяцами стратегических провалов - и синхронно открыл окно возможностей для Москвы, Пекина и Тегерана
Дональд Трамп обещал американцам золотой век. Получили они прямо противоположное - государство, чья армия перенапряжена, чьи союзы трещат по швам, а противники одновременно повышают ставки сразу на нескольких театрах военных действий.
Всего за девятнадцать месяцев второго президентского срока структурная проблема, копившаяся десятилетиями, превратилась в острый и многослойный кризис, способный определить судьбу американского доминирования в мире.
Об этом на страницах Bloomberg пишет Хэл Брэндс, профессор Школы передовых международных исследований Университета Джонса Хопкинса и один из авторов теории "зоны опасности" для американской гегемонии.
Диагноз звучит жестко: Соединенные Штаты вошли в полосу глобальной турбулентности, выбраться из которой быстро не получится.
Формула Брэндса проста и от того особенно тревожна для вашингтонского истеблишмента. Три кризиса - военных возможностей, союзнического доверия и внутриполитической стабильности - впервые за десятилетия сошлись во времени.
Каждый из них по отдельности американская система способна была бы пережить. Их одновременность создает эффект, который в теории международных отношений называют системным перенапряжением державы, теряющей контроль над периферией быстрее, чем она успевает адаптировать свою стратегию.
Показательно, что сам термин "зона опасности" вошел в американский политический лексикон не как метафора публициста, а как рабочая гипотеза профессиональных стратегов из ближнего круга Пентагона и аппарата Совета национальной безопасности.
Речь идет не о панике, а о довольно трезвом расчете: окно, в котором Китай уже накопил достаточно военного потенциала для силового решения тайваньского вопроса, но еще не достиг той степени экономической и технологической зрелости, что сделала бы конфронтацию заведомо проигрышной для Пекина, совпадает с периодом, когда американская военная промышленность физически не успевает восполнить истощенные арсеналы.
Для ревизионистских держав подобное совпадение факторов - подарок, который выпадает раз в поколение, и упускать его никто не намерен.
Пентагон на пределе: у Америки заканчивается то, чем она привыкла пугать мир
Разрыв между глобальными обязательствами Вашингтона и реальной военной мощью, которую США способны предъявить, рос годами и до Трампа.
Ревизионистские державы - Россия, Иран, Северная Корея и, прежде всего, Китай - усилили и скоординировали давление на американский порядок задолго до его второго срока. Оборонные бюджеты не поспевали за этим давлением еще при Байдене.
Проблема не нова. Новизна в том, с какой скоростью Трамп превратил хроническую болезнь в острый приступ.
Операция "Эпик Фьюри", задуманная как способ раз и навсегда вывести Иран из глобальной шахматной партии, обернулась дополнительным истощением и без того перегруженного военного аппарата.
Кампания против Тегерана израсходовала запасы дальнобойного высокоточного оружия и систем противоракетной обороны, которые пополняются годами, а расходуются за недели.
Военно-морской флот США оказался измотан операцией без ясного финала - и это происходит именно тогда, когда стратегическое планирование Пентагона исходит из необходимости одновременно сдерживать три разных театра.
По оценкам Брэндса, у Пентагона банально не хватает ракет-перехватчиков, чтобы ограничить ущерб собственным силам в случае нового обострения с Тегераном.
Тех же типов вооружений недостает и для гипотетической крупной войны с Россией, если Москва решится на силовые действия в Балтийском регионе, не говоря уже о конфликте с Китаем из-за Тайваня.
Если крупное столкновение вспыхнет сегодня в западной части Тихого океана, перенапряженная и недовооруженная американская армия рискует потерпеть поражение - формулировка, которую еще пять лет назад невозможно было представить в мейнстримном американском экспертном издании.
Здесь стоит вспомнить классическую теорию имперского перенапряжения Пола Кеннеди: державы редко рушатся от прямого военного поражения, они истощаются, пытаясь удержать обязательства, накопленные в эпоху их максимального могущества.
Британская империя после 1945 года, испанские Габсбурги XVII века, поздний Советский Союз - каждый из этих случаев демонстрирует одну и ту же механику: издержки контроля над периферией начинают превышать выгоды от самого контроля.
Америка образца 2026 года входит именно в эту фазу, только с ускорением, которое придала ей война против Ирана, начатая администрацией, обещавшей избегать новых ближневосточных авантюр.
Дефицит систем противоракетной обороны - не абстрактная цифра из закрытого доклада, а прямое следствие многолетнего цикла региональных войн на истощение.
Кампании против йеменских хуситов в Красном море, растянувшаяся на годы поддержка украинской противовоздушной обороны и теперь операция против Ирана вытянули из американских арсеналов десятки комплексов Patriot и THAAD, производство которых измеряется единицами в месяц, а не сотнями.
Оборонная промышленность США, оптимизированная десятилетиями после холодной войны под низкоинтенсивные конфликты и точечные удары, физически не рассчитана на одновременное снабжение трех и более театров военных действий современными высокоточными боеприпасами.
По оценкам независимых военных экспертов, отслеживающих динамику оборонных закупок, дефицит запасов крылатых ракет большой дальности приобрел структурный, а не эпизодический характер - и это состояние, которое еще пять лет назад описывалось бы в американской экспертной среде как алармистское преувеличение.
Союзники услышали тревожный сигнал: Америка может не прийти на помощь
Вторая опора американского порядка - доверие союзников - пострадала не меньше.
Партнеры Вашингтона в Персидском заливе были обескуражены серией разворотов иранской политики Трампа и оказались заложниками войны, которую начала Америка, но не может успешно завершить.
Для монархий залива, десятилетиями выстраивавших балансирование между собственной безопасностью и опасением быть втянутыми в чужую войну, это стало болезненным уроком: гарантии Вашингтона больше не выглядят линейными и предсказуемыми.
Европейские союзники столкнулись с иной, но не менее разрушительной динамикой.
Попытки Трампа добиться территориальных уступок от давних партнеров и периодические угрозы бросить на произвол судьбы страны, которые ему чем-то не угодили, подорвали саму логику расширенного сдерживания - идею, на которой держался трансатлантический альянс с 1949 года.
Классический вопрос холодной войны звучал так: готов ли Вашингтон обменять Нью-Йорк на Бонн, если дело дойдет до ядерной эскалации ради защиты союзника.
При Трампе этот вопрос звучит иначе и жестче: готов ли Вашингтон вообще защищать союзника, если тот не устраивает его лично действующего президента.
Предыдущие поколения американских лидеров - от Трумэна до Байдена - годами и десятилетиями выстраивали убедительность обязательств, доказывая противникам, что Америка вступится за союзника в кризис.
Нынешняя администрация, судя по имеющимся данным о ее внешнеполитических решениях, словно намеренно демонстрирует обратное - и делает это одновременно на нескольких континентах, что для системы коллективной безопасности особенно разрушительно.
Список конкретных трений впечатляет своей плотностью для менее чем двухлетнего срока.
Настойчивые территориальные притязания на Гренландию рассорили Вашингтон с Копенгагеном и заставили остальные европейские столицы всерьез задуматься, применима ли логика территориальной неприкосновенности избирательно.
Тарифная война с формальными союзниками - Канадой, Евросоюзом, Южной Кореей - велась риторикой, которую прежде применяли в отношении стратегических противников, а не партнеров по общим оборонным структурам.
Регулярные публичные сомнения в автоматизме пятой статьи устава НАТО, звучавшие из Овального кабинета, обесценили десятилетия усилий по превращению коллективной обороны в нечто само собой разумеющееся для потенциального агрессора.
Каждое из этих решений в отдельности можно списать на стиль конкретного политика. В совокупности они складываются в устойчивый сигнал для Москвы и Пекина: цена проверки американских гарантий на прочность заметно снизилась.
Вашингтон обещал остановить Китай - и сам ослабил собственное сдерживание
Официально главным стратегическим проектом администрации должен был стать долгожданный разворот к Тихому океану - переброска ресурсов и внимания с Ближнего Востока и Европы на сдерживание Китая.
На практике эта политика оказалась внутренне противоречивой до степени самопародии.
Американские чиновники требовали от Японии внятно обозначить позицию на случай тайваньского кризиса - а когда Токио это сделал, выразили недовольство самим фактом такой ясности.
Поставки оружия Тайваню были заморожены под предлогом превращения их в разменную монету на переговорах с Пекином, хотя именно своевременность таких поставок долгие годы считалась ключевым элементом сдерживания.
Совместные учения с Южной Кореей были свернуты - формально из-за претензий к Сеулу, неформально из-за странного личного расположения Трампа к северокорейскому лидеру Ким Чен Ыну, которое так и не конвертировалось ни в одну реальную договоренность по денуклеаризации.
Результат парадоксален: администрация, риторически сосредоточенная на противостоянии Китаю больше любой другой со времен Ричарда Никсона, на практике ослабила именно те инструменты - оружейные поставки, совместные учения, дипломатическую предсказуемость, - которые превращают риторику сдерживания в реальное сдерживание.
Схожая непоследовательность просматривается и в судьбе трехстороннего оборонного пакта AUKUS, призванного обеспечить Австралию атомными подводными лодками американской и британской постройки.
Периодические намеки на пересмотр условий сделки, звучавшие из Вашингтона под предлогом защиты интересов собственной кораблестроительной промышленности, заставили Канберру публично задаваться вопросом, получит ли она обещанные субмарины вообще, - вопрос, немыслимый еще при администрации Байдена, когда пакт подавался как несущая конструкция тихоокеанской архитектуры безопасности на десятилетия вперед.
Филиппины, единственный договорный союзник США в Южно-Китайском море, наблюдают за китайским давлением на свои суда у отмели Скарборо и рифа Секонд-Томас, одновременно пытаясь оценить, насколько буквально Вашингтон готов трактовать формулировку о взаимной обороне применительно к инцидентам ниже порога открытого военного столкновения.
Токио, объявивший о планах довести оборонные расходы до двух процентов ВВП, действует все больше исходя из предположения, что Япония не может полагаться исключительно на американские гарантии, а должна параллельно наращивать собственный потенциал сдерживания - вывод, прямо противоположный логике послевоенного альянса.
Главная мина заложена внутри США: 2026-й может оказаться только началом
Первые два кризиса способны сойтись с третьим - кризисом внутриполитической стабильности - по мере приближения к промежуточным выборам 2026 года и президентским выборам 2028-го.
Опасения о том, что администрация может прибегнуть к внеправовым методам ради удержания результата голосования, обсуждаются в американском экспертном сообществе не как маргинальная гипотеза, а как реалистичный сценарий развития событий.
Электоральные потрясения способны превратить Америку в раненую, отвлеченную на внутренние дрязги сверхдержаву именно в тот момент, когда внешние угрозы становятся острее, а не мягче.
Историческая ирония в том, что предыдущие эпизоды глубокой внутриполитической турбулентности в США - Уотергейт, импичмент Клинтона - приходились на периоды относительного внешнего затишья.
Нынешний цикл рискует наложить внутренний кризис легитимности на пик внешнего давления сразу по нескольким направлениям, и именно это сочетание Брэндс называет наиболее опасным.
Дополнительное измерение проблемы - использование национальной гвардии и федеральных правоохранительных ресурсов для решения внутриполитических задач, что вызывает растущую тревогу у профессиональных военных, традиционно дорожащих репутацией армии как института вне партийной политики.
Каждый случай привлечения военной силы к внутренним конфликтам девальвирует доверие не только внутри страны, но и в глазах союзников, которые исторически воспринимали американскую политическую систему как эталон институциональной устойчивости именно потому, что армия в ней оставалась подчеркнуто вне политики.
Ревизионистские режимы, годами обвинявшие Вашингтон в двойных стандартах при продвижении демократических ценностей за рубежом, получают в подобных эпизодах готовый пропагандистский материал, который используют в собственных информационных кампаниях от Африки до Латинской Америки.
Москва, Пекин и Тегеран увидели слабое место - и уже проверяют его на прочность
Совпадение этих трех кризисов создает момент возможностей для держав, заинтересованных в пересмотре сложившегося после 1991 года порядка.
Владимир Путин и Си Цзиньпин вряд ли завтра же развяжут крупную войну: первый все еще пытается довести до победного конца конфликт в Украине, второй, судя по наблюдениям за недавними российскими и американскими военными провалами, вероятно, отдает себе отчет в том, насколько катастрофически может обернуться крупная военная авантюра.
Слабость и непоследовательность Вашингтона позволяют этим режимам не столько готовить прямое военное столкновение, сколько идти на больший риск в тактических действиях и жестче добиваться преимущества на периферии.
Иран удерживает угрозу военной эскалации как рычаг давления на Трампа, не позволяя ему окончательно сломать контроль Тегерана над Ормузским проливом.
Путин наращивает гибридные атаки против европейских стран - диверсии на инфраструктуре, кибероперации, провокации в воздушном пространстве стран НАТО, - рассчитывая запугать альянс без прямого военного столкновения с ним.
Часть западных правительств всерьез опасается, что Кремль может испытать прочность блока ограниченным захватом территории в Балтийском регионе, где военный дисбаланс сил на местном уровне складывается не в пользу НАТО.
Китай одновременно усиливает морское давление на Филиппины, ведет экономическое и военное принуждение против Японии и создает предпосылки для потенциальной блокады Тайваня.
Логика всех трех игроков совпадает почти дословно: они рассчитывают, что Вашингтон обессилен стратегической усталостью и страхом перед катастрофическими последствиями большой войны, а значит будет медлить, колебаться и в конечном счете уступать шаг за шагом там, где раньше действовал бы жестко и быстро.
Показательно, что ни один из трех ревизионистов не действует из позиции безусловной силы.
Российская экономика несет издержки войны против Украины уже четвертый год подряд, китайский рост сдерживается кризисом на рынке недвижимости и неблагоприятной демографией, иранская экономика годами живет под санкционным давлением, которое ограничивает возможности Тегерана вести затяжную конфронтацию.
Именно поэтому речь идет не о триумфальном наступлении, а о расчетливом оппортунизме: каждый из трех игроков максимизирует локальные выгоды в пределах собственных ограниченных ресурсов, пользуясь тем, что противостоящая им сверхдержава распылена сразу на несколько направлений одновременно.
Слабость соперника компенсирует их собственную слабость - и в этом смысле нынешний момент отличается от классических имперских конфликтов прошлого, где обычно сталкивались растущая и убывающая силы.
Здесь ослаблены практически все крупные игроки одновременно, что делает исход общей конкуренции особенно непредсказуемым.
Пока великие державы истощают друг друга, Южный Кавказ получает исторический шанс
Кризис вокруг Ормузского пролива заслуживает отдельного внимания именно потому, что он показывает, как военная слабость одного гегемона немедленно конвертируется в логистическую и экономическую выгоду для третьих сторон.
Через этот пролив проходит критическая доля мировых поставок нефти и сжиженного газа, и любая угроза его блокировки моментально повышает премию за риск для судоходных компаний и страховщиков.
На этом фоне альтернативные транспортные коридоры, годами существовавшие в статусе второстепенных проектов, начинают восприниматься иначе.
Средний коридор - маршрут через Каспий, Южный Кавказ и Турцию, связывающий Китай и Центральную Азию с европейскими рынками в обход и российской, и иранской территории, - получает дополнительный стратегический вес именно тогда, когда традиционные морские и сухопутные артерии становятся заложниками региональных конфликтов.
Азербайджан, Грузия и страны Центральной Азии, годами продвигавшие транскаспийский маршрут как логистическую альтернативу, оказываются в положении бенефициаров чужой нестабильности - при том что сами избегают прямого участия в конфликтах, дестабилизирующих традиционные коридоры.
Автоматического роста грузопотока по Среднему коридору в разы ждать не приходится - инфраструктурные ограничения, пропускная способность портов на Каспии и железнодорожных узлов остаются реальным сдерживающим фактором.
По имеющимся данным логистических операторов и оценкам отраслевых аналитиков, интерес крупных грузоотправителей к диверсификации маршрутов в обход зон повышенного риска все же устойчиво растет с каждым новым витком напряженности вокруг Ормуза.
Геополитическая турбулентность вокруг одряхлевшего гегемона парадоксальным образом работает на укрепление позиций региональных игроков, которые двадцать лет назад воспринимались исключительно как транзитная периферия, а не как самостоятельные центры силы.
Железная дорога Баку - Тбилиси - Карс, каспийские портовые мощности Азербайджана и Казахстана, растущий интерес китайских логистических операторов к сухопутному плечу нового Шелкового пути через Южный Кавказ - все эти элементы годами развивались как страховка на случай именно такого сценария, при котором традиционные морские маршруты через Ормуз и Суэц окажутся под вопросом.
Для стран региона, не обладающих собственным военным потенциалом, сопоставимым с великими державами, подобная логистическая субъектность становится едва ли не единственным доступным инструментом наращивания геополитического веса без прямого вовлечения в конфликты крупных игроков.
Парадокс нынешнего момента в том, что чем острее становится кризис вокруг стареющего американского гегемона, тем очевиднее выгода тех региональных архитектур, которые изначально строились в логике диверсификации рисков, а не геополитического противостояния.
Что произойдет, если Америка перестанет быть страховкой для всего мира
Простых решений у описанных проблем нет.
Трампу стоило бы прекратить третировать союзников и демонстрировать солидарность с ними через совместные учения в Балтике или Северо-Восточной Азии вместо того, чтобы отвлекать на это ресурсы Пентагона.
Вероятность, что он последует этому совету, невысока.
Критически важно прекратить распылять и без того ограниченные американские ресурсы на новые дискреционные интервенции - вроде анонсированной ради политического наследия кампании против Кубы - и перестать раскалывать демократический мир донкихотскими притязаниями на Гренландию.
Шансы на то, что президент прислушается к этим рекомендациям, остаются неопределенными даже в случае успеха демократов на промежуточных выборах: внешняя политика остается сферой, где исполнительная власть сохраняет практически безраздельное доминирование.
Экономическое измерение проблемы усиливает военно-дипломатическое, а не смягчает его.
Тарифная политика администрации, применяемая к союзникам почти так же жестко, как к стратегическим конкурентам, подтолкнула часть партнеров Вашингтона к более активному обсуждению механизмов расчетов в обход доллара - разговор, который еще недавно казался чисто теоретическим упражнением для узкого круга экономистов.
Резервный статус американской валюты остается прочным и не подвергается немедленной угрозе, однако само появление подобных дискуссий в среде формальных союзников, а не только у традиционных геополитических оппонентов Вашингтона, - симптом более широкой эрозии доверия к предсказуемости американской экономической политики.
Санкционный инструментарий, десятилетиями служивший главным невоенным рычагом влияния США, также используется настолько интенсивно и избирательно, что часть стран, формально не входящих в число противников Вашингтона, начинает выстраивать защитные механизмы на случай собственного попадания под ограничения в будущем.
Справедливости ради, администрация предложила существенное увеличение оборонного бюджета и экстренные меры по восполнению истощенных запасов вооружений.
Даже если эти инициативы будут реализованы в полном объеме, результат проявится далеко не сразу - производственные циклы современных систем вооружений измеряются годами, а не месяцами, и несколько тревожных лет Пентагону предстоит прожить с тем арсеналом, который есть сейчас.
Еще в 2022 году Брэндс вместе с коллегой Майклом Бекли предупреждал, что Америка войдет в зону повышенной опасности к концу текущего десятилетия, по мере обострения риска конфронтации с Китаем.
Прогноз сбылся раньше и жестче, чем предполагали сами авторы.
Зона опасности наступила, и она оказалась глобальной по масштабу - от Балтики до Тайваньского пролива, от Ормуза до Южно-Китайского моря.
Ключевой вывод из происходящего лежит за пределами узко военной логики.
Гегемония держится не только на количестве авианосцев и ракетных комплексов, но и на предсказуемости - способности союзников и противников заранее просчитать реакцию сверхдержавы на кризис.
Именно эту предсказуемость нынешняя администрация демонтировала быстрее, чем успела нарастить реальную военную мощь взамен утраченного доверия.
Ревизионисты - в Москве, Пекине и Тегеране - не столько бросают вызов американскому порядку напрямую, сколько методично тестируют его на прочность в тех точках, где раньше не решились бы даже пробовать.
История знает достаточно примеров держав, которые теряли статус гегемона не в одной решающей битве, а в серии мелких уступок, каждая из которых по отдельности казалась управляемой.
Америка сейчас проходит именно через такую серию - и вопрос уже не в том, начнется ли большая война, а в том, сколько мелких поражений система выдержит, прежде чем один из них станет последним.
Для остального мира из этого следует практический, а не отвлеченный вывод.
Государства среднего размера, годами выстраивавшие внешнюю политику вокруг допущения о надежности американских гарантий, вынуждены пересматривать саму архитектуру собственной безопасности - искать резервные каналы связи с несколькими центрами силы одновременно вместо ставки на единственного патрона, инвестировать в собственные логистические и оборонные возможности вместо полной зависимости от чужого зонтика.
Эпоха, когда предсказуемость Вашингтона можно было принимать как данность и планировать на десятилетия вперед исходя из нее, завершилась не в результате какой-то одной катастрофы, а в результате медленного накопления решений, каждое из которых по отдельности выглядело частным эпизодом.
Складываясь вместе, они образуют новую реальность, в которой одряхлевший гегемон остается сильнейшим игроком на доске, но уже не единственным, чьи намерения нужно просчитывать заранее.