За лозунгом «Америка прежде всего» скрывается борьба четырех конкурирующих центров силы. Вэнс хочет сокращать обязательства, Колби готов пожертвовать Европой ради Китая, Рубио пытается сохранить американскую глобальную гегемонию, а Кушнер превращает дипломатию в рынок больших сделок. Президент США Трамп не выбирает между ними окончательно - и именно поэтому главным источником непредсказуемости Вашингтона становится сам Вашингтон.
Во внешней политике США сегодня существует парадокс, который союзники Вашингтона все чаще вынуждены учитывать как самостоятельный стратегический риск. Мир пытается понять, чего хочет президент США Трамп. Но этот вопрос поставлен неправильно.
Гораздо важнее понять, какая из нескольких конкурирующих Америк в конкретный момент говорит его голосом.
Одна требует прекратить бесконечные войны, бросить Украину на плечи Европы и потратить деньги на американскую границу. Другая считает почти все происходящее от Балтики до Персидского залива второстепенным по сравнению с будущей схваткой с Китаем. Третья убеждена, что отказ от глобального доминирования сам по себе станет приглашением к большой войне. Четвертая вообще смотрит на международную политику как на гигантский инвестиционный проект, где мирное соглашение, недвижимость, суверенные фонды, технологии и дипломатия должны работать в одной коммерческой модели.
Все эти группы находятся внутри одного политического режима. Все апеллируют к Трампу. Все утверждают, что именно они понимают подлинный смысл America First.
И все предлагают совершенно разные Америки.
Предложенная аналитиками Европейского совета по международным отношениям типология делит трампистский внешнеполитический мир на четыре лагеря: Restrainers - сторонников самоограничения, Prioritizers - сторонников жесткого выбора приоритетов, Primacists - защитников американского глобального превосходства и Developers - представителей транзакционной «девелоперской дипломатии».
Это разделение условно. Люди переходят из одной коалиции в другую, позиции меняются в зависимости от кризиса, а сам президент США Трамп способен за несколько дней поддержать аргументы сразу нескольких лагерей. Но именно эта схема лучше многих официальных доктрин объясняет внешнеполитическую нервозность Вашингтона.
Проблема больше не заключается в отсутствии американской стратегии.
Проблема в том, что стратегий слишком много.
MAGA раскололась: лозунг один, Америки разные
Внешне администрация Трампа производит впечатление жестко централизованной системы. Президент задает тон, Белый дом транслирует позицию, государственный аппарат исполняет политическую волю.
Но за этим фасадом идет аппаратная борьба за куда более серьезный приз, чем влияние на очередное решение по Украине, Ирану или Тайваню. Речь идет о том, какой должна быть сама американская сверхдержава в XXI веке.
Рестрейнеры считают, что глобальное лидерство превратилось для США из актива в обязательство. Приоритизаторы отвечают: лидерство необходимо, но ресурсов недостаточно для одновременного господства в трех частях мира, поэтому их надо сосредоточить на Китае. Примасисты уверены, что сама постановка вопроса о выборе между Европой, Азией и Ближним Востоком ведет к поражению: сверхдержава остается сверхдержавой только тогда, когда способна действовать одновременно везде. Девелоперы предлагают совсем другую формулу - заменять дорогостоящую политико-военную архитектуру системой сделок, инвестиций и переплетенных интересов.
У каждой школы есть собственные политики, медиаресурсы, доноры, бизнес, аналитические центры и международные партнеры.
Рестрейнеры опираются на правопопулистскую среду MAGA, альтернативные медиа и часть технологических миллиардеров.
Приоритизаторы - на новое оборонное крыло Кремниевой долины.
Примасисты - на традиционный вашингтонский аппарат, военно-промышленный комплекс, старую республиканскую гвардию и произраильские структуры.
Кушнер и его партнеры - на капиталы государств Персидского залива и уникальный доступ к президентской семье.
Поэтому американская внешняя политика выглядит непоследовательной не обязательно потому, что никто не знает, что делать.
Напротив. Слишком многие знают это по-разному.
Вэнс хотел закрыть Америку от войн. Иран разрушил его доктрину
Еще недавно именно лагерь restrainers мог претендовать на роль идеологического ядра обновленного MAGA.
Вице-президент Джей Ди Вэнс стал политическим символом поколения республиканцев, которое воспринимает войны последних десятилетий не как свидетельство американского могущества, а как цепочку дорогостоящих ошибок. Рядом находился Такер Карлсон - одна из наиболее влиятельных фигур правой американской медиасферы. К этому крылу относили Марджори Тейлор Грин и ряд наиболее радикальных трампистов в Палате представителей.
Интеллектуальную инфраструктуру давали Институт ответственного государственного управления Куинси и часть правого крыла Heritage.
Социальная база была очевидна: рабочий класс «ржавого пояса», недовольный последствиями глобализации, избиратели, уставшие от войн, активисты альтернативных медиа и правые популисты. В критике американского интервенционизма с ними неожиданно сходилась и часть левых антиимпериалистов.
Программа казалась предельно понятной.
Остановить помощь Украине.
Заставить Европу платить за собственную оборону.
Сократить американское присутствие за рубежом.
Перенаправить миллиарды на южную границу США.
Использовать пошлины вместо ракет.
Превратить Америку в экономически защищенную крепость, которая оказывает давление на мир прежде всего размерами своего рынка, а не количеством военных баз.
В долгосрочной перспективе речь фактически шла о демонтаже значительной части внешнеполитического наследия, сформированного после Второй мировой войны, включая рейгановское понимание республиканского интернационализма.
Для старого Вашингтона это почти революция.
Но летом 2026 года обнаружилась фундаментальная слабость рестрейнеров: они влиятельны до тех пор, пока сам Трамп не решает, что война способна принести ему быструю победу.
Американская военная кампания против Ирана стала для этого лагеря политическим землетрясением.
Такер Карлсон выступил против ударов, назвав решение Белого дома результатом опасного влияния Биньямина Нетаньяху. Разрыв приобрел личный характер. Карлсон заявил о разочаровании собственной прежней поддержкой Трампа, дистанцировался от Республиканской партии вместе с Марджори Тейлор Грин и поставил вопрос о создании независимой политической силы.
Для Вэнса ситуация оказалась намного сложнее.
В отличие от медиаполитика Карлсона, вице-президент встроен в систему власти и одновременно рассматривается как один из возможных претендентов на президентскую номинацию 2028 года. Он не может открыто воевать с собственным президентом, но и полный отказ от изоляционистского наследия способен уничтожить его политическую идентичность.
Поэтому Вэнсу приходится балансировать: защищать решения администрации по Ирану и одновременно сохранять дистанцию от идеологии постоянного вмешательства.
Трамп ответил критикам характерным способом, дав понять, что настоящему MAGA нравятся решительные действия.
Это был удар не только по Карлсону.
Это было предупреждение всему изоляционистскому крылу: America First не означает автоматически America Alone.
Колби готов пожертвовать Европой ради Тайваня
Если рестрейнеры предлагают Америке меньше заниматься миром вообще, то приоритизаторы предлагают заниматься им крайне избирательно.
Именно поэтому для Европы они потенциально опаснее чистых изоляционистов.
Центральная фигура этого лагеря - Элбридж Колби, занявший влиятельную позицию заместителя министра обороны по политическим вопросам. Вместе с сенатором Джошем Хоули, бывшим конгрессменом Майком Галлахером, аналитиками Marathon Initiative и частью команды министра обороны Пита Хегсета он представляет школу, для которой главный вопрос звучит не «должна ли Америка оставаться великой державой?», а «где ей предстоит решающая война?»
Ответ один: Китай.
Логика Колби беспощадна.
Американские вооруженные силы и военно-промышленная база не обладают бесконечными ресурсами. Авианосцы, противоракетная оборона, высокоточные боеприпасы, разведывательные системы, логистика и наиболее современные вооружения невозможно одновременно концентрировать в Европе, на Ближнем Востоке и в Индо-Тихоокеанском регионе.
Следовательно, нужно выбирать.
Для приоритизаторов Украина - трагический, но второстепенный театр. Европа - богатый континент, способный самостоятельно финансировать свою оборону. Ближний Восток - источник опасных отвлечений. Китай - единственный противник, способный поставить под сомнение само положение США как ведущей державы международной системы.
Отсюда их требование замораживать периферийные конфликты и перебрасывать авианосцы, системы ПВО и дефицитные высокоточные средства в сторону Тайваньского пролива.
Но военная составляющая - лишь часть стратегии.
Приоритизаторы говорят о технологическом разрыве с Китаем, ограничении инвестиций, контроле над искусственным интеллектом, полупроводниками и другими технологиями двойного назначения. Джош Хоули продвигает жесткую линию на разъединение американских и китайских технологических мощностей и запрет передачи критических технологий.
Фактически речь идет о подготовке не к одной войне, а к длительной системной конфронтации, где решающими становятся вычислительные мощности, автономные системы, спутники, программное обеспечение, беспилотники и искусственный интеллект.
И здесь у Колби появляется новый промышленный союзник.
Не старые нефтяные семьи и не только Lockheed Martin с RTX, а Кремниевая долина нового типа - Питер Тиль, основатель Anduril Палмер Лаки и технологические предприниматели, заинтересованные в гигантском перераспределении оборонных заказов в пользу автономных боевых систем, ИИ и новых платформ.
В этой модели AUKUS, Япония и Тайвань ценны ровно настолько, насколько готовы участвовать в сдерживании Китая собственными ресурсами.
Европейский союз, напротив, все чаще рассматривается не как сакральное сообщество ценностей, а как дорогостоящий партнер, которого необходимо заставить отвечать за себя.
Это фундаментальный разрыв с трансатлантической политикой последних восьми десятилетий.
Изоляционист может уйти из Европы потому, что не хочет воевать.
Приоритизатор готов уйти из Европы потому, что хочет готовиться к гораздо более большой войне.
Рубио пытается вернуть Америке империю, которую MAGA обещала закончить
Прямую противоположность Колби составляет лагерь primacists - сторонников американского превосходства.
Их логика восходит к классическому республиканскому принципу «мира через силу». Если Вашингтон отступит в одном регионе, утверждают они, противники прочитают это как сигнал слабости во всех остальных.
Лицом этой школы стал госсекретарь Марко Рубио. Рядом находятся Роберт О’Брайен, Майк Уолтц, перешедший из Совета национальной безопасности на дипломатическое направление, бывший госсекретарь Майк Помпео, Майкл Маккол, Майк Тернер и представители традиционного республиканского внешнеполитического аппарата.
За ними стоит совсем другая Америка: Lockheed Martin, RTX, значительная часть оборонно-промышленного комплекса, разведывательное сообщество, традиционные республиканские структуры и мощные произраильские организации, включая Республиканскую еврейскую коалицию. В более широком лоббистском пространстве значительный вес сохраняет AIPAC.
Их аргумент прост: глобальное лидерство невозможно осуществлять выборочно.
Если США уходят из Европы, Россия получает стратегическое пространство, а Китай делает вывод о слабости американских гарантий Тайваню.
Если Вашингтон отказывается от давления на Иран, региональные союзники начинают искать альтернативных гарантов безопасности.
Если Америка демонстрирует неспособность контролировать собственное геополитическое окружение в Западном полушарии, ее претензии на лидерство в Азии выглядят менее убедительно.
Поэтому примасисты требуют сохранять военное присутствие сразу в Европе, Азии и на Ближнем Востоке.
Именно представители этой школы оказались среди наиболее последовательных сторонников силовой линии против Ирана и жестких действий США в Венесуэле в начале 2026 года.
Они поддерживают Израиль Биньямина Нетаньяху, выступают за давление на Тегеран, считают НАТО стратегическим активом и одновременно требуют, чтобы европейцы резко увеличивали оборонные расходы и брали на себя большую часть практических расходов по защите собственного континента.
Это уже не старый либеральный интернационализм.
Вашингтон готов сохранять командование, но не хочет больше оплачивать всю систему.
В этом отношении Рубио гораздо ближе к Трампу, чем может показаться. Оба требуют от союзников платить. Разница заключается в конечной цели.
Трамп воспринимает платежи как доказательство выгодности сделки.
Рубио рассматривает их как способ сохранить американскую систему мирового господства дешевле.
Для примасистов болезненным ударом стала внезапная смерть сенатора Линдси Грэма 11 июля 2026 года, вскоре после его очередного, десятого визита в Киев.
Грэм был особенно ценен не только своим последовательным курсом в поддержку Украины, НАТО и максимального давления на Иран. Его уникальность состояла в способности переводить классический неоконсервативный язык на язык, понятный Трампу.
Украину он защищал не только категориями демократии и международного права, но и ссылками на ее литий, титан и другие стратегические ресурсы, которые, по его логике, нельзя отдавать Москве и Пекину.
Его многолетняя «гольф-дипломатия» давала традиционным ястребам редкий канал прямого воздействия на президента.
Перед смертью Грэм успел согласовать с Белым домом проект новых антироссийских санкций.
Теперь этот канал исчез.
И это меняет баланс внутри республиканской системы гораздо сильнее, чем может показаться со стороны.
Кушнер строит не новый мировой порядок. Он строит мировой бизнес-план
Четвертый лагерь сложнее вписать в традиционную политологию, потому что он вообще плохо мыслит категориями идеологии.
Это команда Джареда Кушнера и Стива Уиткоффа.
Ее можно назвать школой транзакционной геополитики, но еще точнее - девелоперской дипломатией.
Здесь государственные отношения рассматриваются почти как переговоры вокруг сложного объекта недвижимости: определить интересы сторон, найти финансовую конструкцию, привлечь инвесторов, упаковать политические риски и подписать сделку.
Официальное назначение Кушнера в феврале 2026 года специальным посланником по вопросам мира институционализировало влияние группы, которая раньше во многом работала через личные каналы.
Стив Уиткофф совмещает ближневосточное направление с переговорами с Москвой.
Ключевым внешним ресурсом команды являются монархии Персидского залива и их суверенные фонды, прежде всего саудовский Public Investment Fund, связанный со стратегией наследного принца Мухаммеда ибн Салмана. Существенное значение имеют капиталы ОАЭ и Катара.
Для этих игроков Кушнер и Уиткофф удобны именно потому, что говорят на понятном языке капитала.
Вместо абстрактного «международного порядка» - инвестиции.
Вместо многолетнего дипломатического процесса - конкретные пакеты.
Вместо международных институтов - консорциумы.
Вместо гарантий, основанных исключительно на американском военном присутствии, - система взаимных финансовых зависимостей, при которой война становится слишком дорогой для всех заинтересованных сторон.
Наиболее ярко эта философия проявляется вокруг Ближнего Востока.
Через каналы в Дохе и Омане команда Кушнера и Уиткоффа участвует в попытках закрепить параметры соглашений с Ираном. После заключенного в июне 2026 года перемирия они сосредоточились на сохранении технического переговорного процесса в Катаре и предотвращении возврата региона к постоянному обмену ударами.
Параллельно обсуждается послевоенное восстановление Газы, где девелоперская логика проявляется особенно наглядно: разрушенная территория рассматривается не только как гуманитарная и политическая проблема, но и как потенциальное пространство огромных инфраструктурных и инвестиционных проектов.
Именно здесь заканчивается дипломатия старой школы и начинается политэкономия нового трампизма.
Однако у модели есть уязвимость размером с сам Белый дом.
К середине 2026 года активы Affinity Partners Кушнера превысили $6 млрд, причем значительная часть средств связана с иностранными государственными капиталами, представители которых одновременно оказываются участниками переговоров с США.
Демократы в Конгрессе и организация CREW указывают на конфликт интересов.
Уиткофф, в свою очередь, подвергается критике из-за продвижения среди ближневосточных инвесторов криптовалютного проекта World Liberty Financial, связанного с сыновьями Трампа.
Для противников Кушнера это уже не дипломатия, а опасное смешение государственной власти, семейных интересов и международного капитала.
Для Трампа - почти идеальная модель.
Кушнер способен переводить геополитику в язык, который президент понимает инстинктивно: деньги, активы, инвестиции, прибыль, рычаги и сделка.
Поэтому его влияние защищено тем, чего нет ни у Рубио, ни у Колби, ни даже у Вэнса.
Семьей.
Но именно эта сила является и слабостью группы.
Девелопер может договориться о стоимости актива. Намного сложнее договориться с государством, которое считает территориальный контроль, военную победу или историческое влияние вопросом национального существования. Коммерческий рационализм плохо работает там, где стороны готовы нести убытки ради политических целей.
Особенно хорошо это видно в отношениях с Кремлем, где надежда обменять геополитику на экономические стимулы сталкивается с жесткой логикой власти, территории и имперского наследия.
Иран стал рентгеном: он показал, кто на самом деле управляет внешней политикой Трампа
Именно кризисы обнаруживают реальное соотношение сил внутри администрации.
Иран оказался почти идеальным стресс-тестом.
Рестрейнеры увидели в новой военной кампании предательство обещания закончить бесконечные войны.
Приоритизаторы увидели очередное отвлечение ракет, ПВО, авиации, разведывательных ресурсов и политического внимания от Китая.
Примасисты получили доказательство собственной правоты: Америка способна и должна использовать силу для сохранения системы сдерживания.
Девелоперы получили пространство для новой сделки, которая может последовать за силовой фазой.
И каждый лагерь смог заявить, что события подтверждают именно его доктрину.
В этом и заключается главная особенность трампистской внешней политики.
Трамп редко разрешает идеологические споры окончательно. Он использует конкурирующие школы как набор инструментов.
Когда необходимо мобилизовать электорат, полезна риторика Вэнса о бесконечных войнах и паразитирующих союзниках.
Когда обсуждается Китай, аргументы Колби о дефиците ресурсов становятся почти неотразимыми.
Когда возникает возможность эффектной военной операции, президенту ближе язык Рубио.
Когда появляется шанс подписать громкую сделку, наступает время Кушнера и Уиткоффа.
Критики видят в этом хаос.
Сторонники называют это стратегической непредсказуемостью.
Вероятно, верны обе оценки.
Проблема возникает тогда, когда непредсказуемость перестает быть тактическим преимуществом и становится системным свойством сверхдержавы.
Союзник должен понимать, действует ли договор завтра.
Противник должен понимать цену эскалации.
Военные должны понимать, какой театр является главным.
Промышленность должна понимать, какие вооружения производить.
Инвесторы должны понимать, какие санкции сохранятся.
Но если ответы зависят от того, какая фракция выиграла очередной спор в Белом доме, стратегическая неопределенность начинает работать уже не только против противников США.
Она работает против самих США.
Тайвань, Украина, Израиль, Мексика: четыре лагеря - четыре войны будущего
Наиболее интересно наблюдать за этими школами не там, где их позиции очевидны, а там, где коалиции неожиданно меняются.
Например, возможные удары по мексиканским наркокартелям.
Казалось бы, классический изоляционист должен выступать против применения силы за пределами США. Но лагерь Вэнса способен поддержать такую операцию, поскольку рассматривает картели как непосредственную угрозу американской территории и границе.
К нему присоединяются примасисты Рубио, но совершенно по другой причине: силовая операция в Мексике для них является демонстрацией контроля Вашингтона над собственным геополитическим пространством.
А вот Колби подобная кампания раздражает. Не из-за пацифизма, а потому что она связывает силы специального назначения, разведку, авиацию и логистику, которые он предпочел бы видеть в Индо-Тихоокеанском регионе.
Один и тот же удар способен получить поддержку сразу двух лагерей, которые ненавидят друг друга, и вызвать сопротивление третьего, который в других вопросах считается ястребиным.
То же происходит вокруг Израиля.
Рубио и его союзники видят в Израиле стратегического партнера в борьбе против Ирана и опорный элемент американской архитектуры Ближнего Востока.
Кушнер также выступает за тесное сотрудничество с Израилем, но вписывает его в более широкий проект нормализации отношений, саудовского капитала и региональной экономической интеграции.
Колби относится к ближневосточной вовлеченности значительно холоднее: каждый Patriot, каждая ракета, каждый корабль и каждый час американского стратегического внимания, потраченный там, потенциально отсутствует в Азии.
Карлсоновское крыло рестрейнеров идет еще дальше, обвиняя Нетаньяху в попытке использовать американскую мощь для втягивания США в региональные войны.
Та же логика проявляется в регулировании искусственного интеллекта.
Для команды Колби ИИ - оружие будущей войны с Китаем. Следовательно, оборонным стартапам нужна максимальная свобода, а Пекин необходимо отрезать от американских технологий, капитала и передовых полупроводников.
Для Кушнера искусственный интеллект одновременно является гигантским рынком, куда можно привлечь миллиарды суверенных фондов Саудовской Аравии и ОАЭ и построить огромные дата-центры.
Национальные ястребы видят в этом опасность: критическая инфраструктура нового технологического века может оказаться слишком тесно связана с иностранным государственным капиталом.
Кушнер видит возможность.
Колби - уязвимость.
Разница между ними не техническая.
Это две философии власти.
2028 год уже начался: спор идет за наследство Трампа
Вся эта аппаратная борьба становится особенно жесткой потому, что на самом деле она уже вышла за рамки второго президентства Трампа.
Фракции готовятся к 2028 году.
Вэнс пытается превратить статус вице-президента в механизм наследования MAGA и постепенно менять партийный аппарат. Но конфликт Такера Карлсона с Белым домом ударил именно по той политической среде, которая должна была обеспечить Вэнсу идеологическую легитимность среди наиболее радикальных сторонников движения.
Рубио получает противоположную возможность.
Для умеренных консерваторов и части независимых избирателей он остается фигурой более традиционной, институциональной и предсказуемой внешней политики. Его преимущество - аппаратная компетентность и способность работать с государственным механизмом.
Вэнс обладает более сильным доступом к ядру MAGA, но одновременно вызывает гораздо более жесткое неприятие у центристской части общества.
Карлсон способен влиять на миллионы, однако его политический капитал прежде всего медийный. Он скорее создатель политической атмосферы, чем стандартный кандидат.
Колби практически неизвестен массовому избирателю - и именно поэтому потенциально намного долговечнее многих политиков. Его задача заключается не в победе на выборах, а в том, чтобы превратить концентрацию на Китае в бюрократический консенсус, переживающий любого президента.
Это принципиально важно.
Президенты меняются.
Доктрины, встроенные в Пентагон, оборонные бюджеты, планы закупок и структуру союзов, могут жить десятилетиями.
Кушнер играет совсем другую игру. Его влияние напрямую связано с Трампом, поэтому горизонт группы короче. Задача заключается в том, чтобы закрепить максимум соглашений и коммерческих конструкций до смены политической эпохи.
Так формируется удивительная асимметрия.
Вэнс борется за партию.
Рубио - за государственный аппарат.
Колби - за доктрину.
Кушнер - за сделки.
И каждый хочет пережить Трампа по-своему.
Победитель уже виден. Но это не значит, что он получит Белый дом
Если оценивать лагеря не по громкости, а по способности превратить идеи в устойчивую государственную политику, наиболее интересным выглядит лагерь приоритизаторов.
Причина проста: Китай стал одной из немногих тем, по которой в Вашингтоне существует широкий межпартийный и институциональный консенсус.
Можно спорить о России.
Можно спорить об Украине.
Можно спорить об Израиле.
Можно спорить об Иране.
Можно спорить о НАТО.
Но тезис о системном китайском вызове американскому могуществу давно вышел за пределы одной партии.
Именно поэтому Колби не обязательно становиться известным широкой публике. Если его логика закрепится в Национальной оборонной стратегии, структуре военных закупок, размещении флота, экспортном контроле и союзнических обязательствах, она сможет пережить и Трампа, и следующего президента.
Примасисты обладают мощнейшим аппаратным потенциалом, но сталкиваются с более глубокой проблемой: американское общество все меньше готово бесконечно оплачивать глобальную гегемонию в ее прежнем виде.
Рестрейнеры хорошо чувствуют электоральное раздражение, но значительно слабее умеют превращать протест в сложную государственную политику.
Девелоперы способны создавать эффектные соглашения, однако их модель слишком зависит от личных связей, политического момента и финансовой конъюнктуры.
Поэтому главный конфликт внутри трампизма в конечном счете может оказаться не спором между изоляционизмом и глобализмом.
Настоящая борьба идет между двумя моделями американского могущества.
Первая утверждает, что Соединенные Штаты должны оставаться единственной державой, способной одновременно определять баланс сил в Европе, Азии и на Ближнем Востоке.
Вторая отвечает, что эпоха такой роскоши заканчивается и Америке придется решить, где находится ее настоящий противник.
Если победит первая, Вашингтон будет требовать от союзников больше денег, но останется глубоко вовлеченным в мировой порядок.
Если победит вторая, Европа столкнется с необходимостью реальной стратегической автономии, Ближний Восток станет значительно менее предсказуемым, а Индо-Тихоокеанский регион превратится в бесспорный центр американской военной политики.
Именно поэтому происходящее сегодня в Белом доме нельзя считать обычной борьбой советников за внимание президента.
Это спор о том, останутся ли Соединенные Штаты глобальной державой старого типа или превратятся в сверхдержаву жесткого выбора.
Трамп пока не дает ответа.
Он берет у Вэнса раздражение Америки войнами.
У Колби - Китай.
У Рубио - силу.
У Кушнера - сделку.
Из этих несовместимых элементов президент строит собственную внешнюю политику, в которой тариф может смениться ракетным ударом, угроза уходом из альянса - требованием повысить оборонные расходы, а военная эскалация - предложением заключить инвестиционное соглашение.
В краткосрочной перспективе такая непредсказуемость действительно способна давать Вашингтону переговорное преимущество.
В долгосрочной возникает гораздо более опасный вопрос.
Сверхдержава может заставлять противников гадать о своих намерениях.
Но она не может бесконечно заставлять гадать собственных союзников, генералов, дипломатов и промышленность.
Потому что в какой-то момент стратегическая неопределенность перестает быть оружием и становится слабостью.
И тогда главным вопросом для мира станет уже не то, что сделает президент США Трамп.
А то, какая Америка проснется в Вашингтоне завтра.