Богатейшие демократии обещают перевооружение, защиту союзников и технологический рывок, но их бюджеты уже подчинены кредиторам. Главная борьба ближайшего десятилетия развернется не только за территории и ресурсы, но и за право государства самостоятельно решать, на что тратить деньги.
Большая держава обычно измеряет мощь количеством авианосцев, дивизий, боевых самолетов и ядерных боеголовок. В 2026 году появился другой, гораздо менее героический показатель: сколько она платит владельцам государственных облигаций по сравнению с тем, сколько тратит на собственную оборону. По расчетам Scope Ratings, в пяти из семи стран G7 процентные расходы уже превышают военные. Исключениями остаются Германия и Канада. В Италии проценты эквивалентны 193% оборонного бюджета, в США - 121%, в Великобритании - 105%, во Франции - 103%. В Германии этот показатель составляет лишь 35%.
Здесь требуется точность. Речь идет не о погашении всей суммы долга и не о валовых объемах рефинансирования, а прежде всего о процентных расходах. Основную часть погашаемых облигаций развитые государства заменяют новыми выпусками. Но даже эта более узкая цифра политически разрушительна: деньги, которые бюджет перечисляет кредиторам, нельзя одновременно направить на ракеты, электросети, университеты, больницы или снижение налогов.
Именно поэтому отчет Scope следует читать не как очередное предупреждение рейтингового агентства, а как снимок исторического перелома. G7 пытается войти в эпоху дорогой геополитики с балансами, сформированными эпохой дешевых денег. Ее правительства готовятся к многолетнему противостоянию с Россией, системной конкуренции с Китаем, нестабильности на Ближнем Востоке, защите морских путей, киберинфраструктуры и космических систем. Однако прежний финансовый фундамент этой стратегии исчез. Деньги снова имеют цену, а прошлые дефициты выставляют счет настоящему.
Богатые страны обнаружили, что бесплатных денег не бывает
Нынешняя долговая ловушка создавалась не одним решением и не одной войной. Ее строили почти два десятилетия. После финансового кризиса 2008 года государства спасали банки, поддерживали спрос и компенсировали частному сектору потери. Европейский долговой кризис 2011–2012 годов заставил Европейский центральный банк превратить сохранение еврозоны в вопрос денежной политики. Затем пришла пандемия 2020 года: правительства одновременно теряли налоговые поступления, финансировали здравоохранение, субсидировали компании и выплачивали доходы людям, которым запрещали работать. В результате долг большинства стран G7 приблизился к размеру годового ВВП или превысил его; Германия остается главным исключением.
Пока центральные банки держали ставки около нуля и сами скупали облигации, увеличение долга выглядело управляемым. Политики привыкли оценивать заем не по его сумме, а по текущему платежу. Если процент низок, огромный долг кажется почти бесплатным. Эта логика породила иллюзию, что развитая страна с собственной валютой или надежным доступом к рынку способна бесконечно переносить издержки в будущее.
Инфляционный всплеск после пандемии уничтожил эту модель. Федеральная резервная система, Европейский центральный банк, Банк Англии и позднее Банк Японии начали выводить экономику из режима сверхдешевых денег. Старые облигации с низкими купонами не исчезли сразу, поэтому удар по бюджету растянут во времени. Но каждый новый выпуск и каждое рефинансирование постепенно заменяют дешевый долг дорогим. Это не взрыв, а медленное затопление отсека: корабль еще движется, экипаж продолжает выполнять команды, но свободного пространства становится меньше с каждым годом.
ОЭСР оценивает объем находящихся в обращении суверенных облигаций стран организации в 61 трлн долларов по итогам 2025 года. В 2026 году отношение такого долга к совокупному ВВП должно подняться до 85%, максимума с 2021 года. Государства и компании намерены привлечь на долговом рынке около 29 трлн долларов - вдвое больше, чем десять лет назад. Одновременно доля выпусков со сроком свыше десяти лет опустилась до минимума с 2009 года. Казначейства сокращают срок заимствований, чтобы не фиксировать высокую ставку на десятилетия, но тем самым вынуждают себя чаще возвращаться к инвесторам. Экономия сегодня покупается ценой большего риска завтра.
Рынок облигаций стал восьмым членом G7
У военного альянса есть формальные участники, у бюджета - неформальный надзиратель. Его имя - рынок государственных облигаций. Он не участвует в выборах, не подписывает коалиционные соглашения и не выступает перед парламентом. Но именно он определяет, сколько будет стоить очередная политическая декларация.
Доходность облигации состоит не только из ожиданий по ставке центрального банка. Инвесторы требуют компенсацию за инфляцию, длительный срок, объем будущих выпусков, политическую нестабильность и вероятность того, что государство попробует облегчить долг через обесценивание денег. Эта надбавка, известная как срочная премия, растет, когда рынок видит хронический дефицит и отсутствие политической воли его сокращать. ОЭСР фиксирует, что такая премия в крупных экономиках поднялась до максимума более чем за десятилетие.
Это меняет само устройство власти. Парламент может проголосовать за увеличение расходов, но казначейство должно продать облигации. Правительство может обещать налоговые льготы, но инвесторы оценивают, кто оплатит их через пять или десять лет. Центральный банк способен временно сдерживать доходности, однако слишком явная монетизация долга подрывает доверие к валюте и усиливает инфляцию. В итоге образуется треугольник принуждения: избиратель требует услуг, силовой аппарат требует ресурсов, кредитор требует доходности.
В прошлом западные страны могли отвечать на кризис новым заимствованием. Теперь сам долг становится кризисным каналом. Резкий рост цен на нефть ускоряет инфляцию, инфляция поддерживает высокие ставки, высокие ставки увеличивают процентные расходы, а растущие расходы требуют новых выпусков облигаций. Геополитический шок начинает финансировать сам себя через долговую спираль. МВФ предупреждает, что процентные платежи государств всего за четыре года поднялись примерно с 2% почти до 3% мирового ВВП.
Америка: триллион долларов за прошлое
Самый опасный случай - Соединенные Штаты, хотя именно они дольше всех могут позволить себе отрицать опасность. Доллар остается главной резервной валютой, рынок казначейских бумаг - крупнейшим и наиболее ликвидным в мире, а американские облигации служат базовым обеспечением глобальной финансовой системы. Эта привилегия дает Вашингтону то, чего нет у Италии или Франции: возможность занимать в собственной валюте в колоссальных масштабах без немедленного кризиса доверия.
Но привилегия не отменяет арифметику. Бюджетное управление Конгресса ожидает, что чистые процентные расходы федерального бюджета достигнут примерно 1 трлн долларов в 2026 году, или 3,3% ВВП. Это больше оборонных расходов и третий по величине пункт бюджета после социального страхования и Medicare. К 2036 году проценты могут вырасти до 2,1 трлн долларов, или 4,6% ВВП. Международный валютный фонд прогнозирует увеличение валового государственного долга США с 123,9% ВВП в 2025 году примерно до 142% в 2031-м, а процентных расходов - почти до 5% ВВП.
Проблема не сводится к администрации президента США Трампа, но ее решения усиливают структурный перекос. Постоянные налоговые послабления поддерживают частный спрос и политическую популярность, однако закрепляют более низкую доходную базу государства. Тарифы приносят дополнительные поступления, но одновременно способны повышать цены и доходности облигаций. Сокращения отдельных социальных или климатических программ не компенсируют расходы на обслуживание долга, старение населения и оборонные обязательства. По оценкам МВФ, принятые налоговые решения добавляют более половины процентного пункта ВВП к долгосрочному первичному дефициту США ежегодно.
Америка все еще может финансировать одновременно военное присутствие в Европе, Индо-Тихоокеанском регионе и на Ближнем Востоке. Вопрос в цене следующего расширения. Каждый новый постоянный миллиард оборонного бюджета требует либо налога, либо сокращения другой статьи, либо нового долга, который сам создает будущие проценты. Вашингтон не потерял способность применять силу. Он теряет способность делать это без внутренней бюджетной войны.
Главная угроза для США - не формальный дефолт. Гораздо вероятнее постепенное вытеснение государственных функций. Проценты не требуют ежегодного политического решения: они следуют из уже выпущенных обязательств. Оборона, наука, инфраструктура и дипломатия требуют голосований. Поэтому при каждом новом столкновении за лимиты расходов прошлый долг получает преимущество перед будущей стратегией.
Европа обещала 5%, не объяснив, кто оплатит счет
На саммите НАТО в Гааге 25 июня 2025 года союзники обязались к 2035 году направлять 5% ВВП на оборону и связанную с безопасностью инфраструктуру. Не менее 3,5% должны приходиться на основные военные потребности, еще до 1,5% - на защиту критической инфраструктуры, сети, гражданскую устойчивость и оборонные технологии. Политически это ответ на российскую угрозу и требование США, чтобы Европа несла большую долю расходов. Финансово это крупнейшее изменение приоритетов со времен окончания холодной войны.
Цель в 5% часто воспринимается как бухгалтерская договоренность, хотя в реальности она означает передел государства. Для Франции, Италии, Германии и Великобритании каждый дополнительный процент ВВП - это десятки миллиардов евро или фунтов ежегодно. Такие суммы невозможно найти борьбой с неэффективностью или разовыми сокращениями. Они требуют повышения налогов, уменьшения социальных трансфертов, отказа от части климатических и инфраструктурных программ либо нового долга.
Возникает парадокс. Чем убедительнее европейские лидеры описывают угрозу, тем дороже рынку обходится их обещание ответить на нее. Инвестор видит не только будущие заказы ракетным заводам, но и более крупный дефицит. Рост доходности затем поглощает часть средств, предназначенных для перевооружения. Страна берет в долг, чтобы увеличить оборону, и одновременно увеличивает платежи кредиторам. В какой-то момент каждый новый евро военного бюджета требует второго евро на финансовое прикрытие.
Это не аргумент против оборонных расходов. Это аргумент против стратегии, в которой цели объявляются раньше источников финансирования. Военная мощь строится не пресс-релизом и не процентом ВВП, а многолетним потоком реальных ресурсов: инженерами, металлом, взрывчатыми веществами, микроэлектроникой, энергией и производственными линиями. Если этот поток зависит от ежегодной благосклонности рынка, стратегическая автономия остается условной.
Германия купила себе время - и сразу начала его тратить
Германия выглядит исключением благодаря сочетанию низкого исходного долга, дешевого финансирования и десятилетий бюджетной сдержанности. По оценке МВФ, ее валовой государственный долг в 2026 году составляет около 64,6% ВВП - почти вдвое меньше среднего показателя G7. Поэтому процентные расходы равны примерно 35% оборонного бюджета, а не превышают его.
Но немецкое исключение уже меняется. 21 марта 2025 года Берлин провел конституционную реформу долгового тормоза: оборонные расходы сверх 1% ВВП получили особый режим, а для инфраструктуры был создан специальный фонд объемом 500 млрд евро. Федеральный бюджет 2026 года резко расширил военные и инвестиционные расходы. Германия делает то, чего от нее годами требовали союзники: превращает финансовый запас в геополитическую силу.
Риск состоит в том, что Берлин может повторить путь соседей быстрее, чем предполагает. Германия стареет, ее промышленность сталкивается с дорогой энергией, китайской конкуренцией и затратами на декарбонизацию. Если заемные средства пойдут на производительность, транспорт, энергосети и оборонные мощности, рост может частично компенсировать обслуживание долга. Если они растворятся в субсидиях и политически удобных проектах, немецкое преимущество окажется одноразовым активом.
Германия способна занимать больше. Но способность занимать не равна способности эффективно инвестировать. Главный тест для Берлина - не размер нового долга, а отдача с каждого привлеченного евро.
Франция и Италия: две дороги к одному ограничению
Франция вошла в долговую эпоху через хронический дефицит и политическую фрагментацию. Ее модель государства предполагает высокие социальные расходы, широкую систему публичных услуг, значительный оборонный потенциал и ядерное сдерживание. Сократить любую крупную статью трудно не технически, а политически. Парламентская раздробленность после выборов 2024 года сделала среднесрочную консолидацию зависимой от хрупких компромиссов.
В 2026 году расходы французского государства на обслуживание долга оцениваются примерно в 59–65 млрд евро в зависимости от бюджетного периметра. Министерство финансов ожидает, что в 2027 году процентный счет может подняться до 74,2 млрд евро. Одновременно военные ассигнования должны вырасти еще на 6,4 млрд в соответствии с законом о военном программировании. МВФ оценивает валовой долг Франции в 118,4% ВВП в 2026 году, Европейская комиссия предупреждает о движении к 120%.
Французская проблема особенно опасна для Евросоюза. Париж - не периферийный заемщик, а один из двух политических центров интеграции, ядерная держава и ключевой инициатор европейской стратегической автономии. Если рынки заставляют Францию выбирать между консолидацией и лидерством, слабее становится не только французский бюджет, но и вся идея Европы как самостоятельного силового полюса.
Италия пришла к тому же ограничению другой дорогой. Ее государственный долг десятилетиями оставался высоким, а слабый рост не позволял быстро уменьшить отношение долга к ВВП. МВФ прогнозирует около 138,4% ВВП в 2026 году. Процентные расходы почти вдвое превышают оборонный бюджет - 193% по расчетам Scope. Правительство Джорджи Мелони пытается одновременно демонстрировать надежность рынкам, выполнять обязательства перед НАТО и избегать жесткой экономии, способной разрушить коалиционную устойчивость.
Италии помогают несколько факторов: длительный средний срок долга, крупные внутренние сбережения, поддержка архитектуры еврозоны и первичный профицит, который, по прогнозу Scope, должен постепенно увеличиваться. Но повышение оборонных расходов до гаагских ориентиров способно снова направить долг вверх. В 2026 году Рим намерен учитывать как оборонные и связанные с безопасностью расходы около 2,8% ВВП, однако значительная часть прироста достигается расширением учитываемых категорий. Построить военную силу бухгалтерской переклассификацией невозможно.
Британия: страна, где инфляция напрямую пишет счет казначейству
Великобритания уязвима не только из-за размера долга и слабого роста, но и из-за структуры обязательств. Значительная доля британских государственных облигаций привязана к индексу розничных цен. Поэтому инфляция почти автоматически повышает долговые платежи. В июне 2026 года центральное правительство начислило 11,8 млрд фунтов процентов; месячные показатели крайне волатильны именно из-за индексированных бумаг.
Scope оценивает британские процентные расходы в 105% оборонного бюджета. Государственный долг находится около уровня годового ВВП: МВФ дает 103,6% по широкой международной методике, британская статистика - около 95% для чистого долга государственного сектора без учета Банка Англии. Разница методик не меняет политического смысла: пространство для ошибки мало.
Британия уже получила демонстрацию власти рынка осенью 2022 года, когда необеспеченные налоговые планы правительства Лиз Трасс вызвали обвал облигаций и вынудили Банк Англии вмешаться. С тех пор любой кабинет действует под памятью об этом эпизоде. Лондон может увеличивать оборонный бюджет, модернизировать ядерные силы и финансировать подводные лодки Dreadnought, но инвесторы требуют доказать, что за стратегией стоит налоговая база.
Британская дилемма предельно ясна: страна хочет сохранить глобальную военную роль при производительности и темпах роста, не соответствующих стоимости этой роли. Долг превращает разрыв между амбициями и возможностями в ежедневную рыночную котировку.
Япония: долговой гигант выходит из эпохи нулевых ставок
Япония десятилетиями доказывала, что огромный долг не обязательно вызывает немедленный кризис. Ее валовой государственный долг превышает 200% ВВП, но большая часть обязательств номинирована в иенах, внутренние инвесторы традиционно обеспечивали спрос, а Банк Японии владеет огромным портфелем государственных облигаций. Низкая инфляция и почти нулевые ставки сделали эту конструкцию устойчивой дольше, чем ожидали многие экономисты. МВФ оценивает японский валовой долг в 204,4% ВВП в 2026 году - это самый высокий показатель среди развитых экономик.
Теперь опоры сдвигаются. Банк Японии нормализует денежную политику, доходности растут, население стареет, а оборонные расходы доведены примерно до 2% ВВП в рамках крупнейшего военного наращивания со времен Второй мировой войны. Бюджет на финансовый год до марта 2027-го достиг рекордных 122,3 трлн иен. Одновременно государство продолжает поддерживать домохозяйства и бизнес из-за энергетических шоков.
Японский долг отличается от итальянского: Токио контролирует валюту и центральный банк, а значительная часть процентов циркулирует внутри национальной финансовой системы. Но это не делает их бесплатными. Если Банк Японии сдерживает доходности покупками, он рискует ослабить иену и усилить импортную инфляцию. Если позволяет доходностям расти, бюджет получает удар. Это классическая ловушка финансовой репрессии: государство может выбирать форму издержек, но не может отменить сами издержки.
Канада: исключение, которое быстро теряет комфорт
Канада остается вторым исключением Scope не потому, что ее долговые расходы малы в абсолютном выражении, а потому, что оборонный бюджет резко увеличен, а федеральная долговая позиция лучше, чем у большинства партнеров. В 2026–2027 финансовом году федеральные расходы на обслуживание долга оцениваются в 53,7–58,7 млрд канадских долларов, около 1,7% ВВП. В марте 2026 года Оттава объявила о достижении прежней цели НАТО в 2% ВВП на оборону - впервые после окончания холодной войны.
Однако канадский запас прочности не безграничен. Правительство обещало двигаться к новой норме НАТО, а бюджетные документы предусматривают дальнейшее быстрое расширение оборонных и инфраструктурных расходов. К 2030–2031 году процентные платежи могут достигнуть 2,1% ВВП. Для страны с растущими расходами на здравоохранение, инфраструктуру, жилье и поддержку регионов это уже не второстепенная статья.
Канада показывает важный принцип: избежать превосходства процентов над обороной можно двумя способами - снизить долговой счет или резко поднять военный. Второй способ улучшает соотношение, но не обязательно оздоравливает бюджет.
Украина не создала долговую ловушку, но сделала ее политически взрывоопасной
Попытка объяснить долговые проблемы G7 исключительно поддержкой Украины удобна, но не выдерживает хронологии. Основная масса долга была накоплена после кризиса 2008 года и пандемии 2020-го, задолго до полномасштабной российско-украинской войны. Старение населения, пенсионные и медицинские обязательства, слабый рост производительности, налоговые решения и пандемические программы имеют гораздо больший структурный вес. Долговые коэффициенты G7 резко поднялись в 2020 году, а процентные расходы начали ускоряться по мере рефинансирования старых обязательств по новым ставкам.
Но война изменила предельный выбор. Каждый миллиард помощи Киеву, боеприпасов для пополнения складов или инвестиций в оборонную промышленность теперь выделяется в бюджете, где проценты уже забрали место. Поэтому политическая цена поддержки растет быстрее ее номинальной стоимости. Оппозиция может представить любой пакет как деньги, отнятые у больниц или пенсионеров, даже когда реальная причина дефицита лежит глубже.
Евросоюз сталкивается с особенно сложным наложением обязательств. С 2028 года начинается погашение грантовой части совместного займа NextGenerationEU, созданного после пандемии. Еврокомиссия предложила многолетний бюджет на 2028–2034 годы примерно в 1,8 трлн евро в ценах 2025 года, включив около 149 млрд на выплаты по пандемическому долгу. Одновременно до 100 млрд евро может быть мобилизовано для Украины. Европарламент требует вынести долговые платежи за пределы обычных потолков, чтобы они не вытесняли сельское хозяйство, региональную политику, исследования и оборону.
Спор о новых собственных доходах ЕС - сборах с углеродных квот, табака, электронных отходов, крупных компаний, цифровых услуг и иных баз - на самом деле является спором о государственности. Союз уже выпускает общий долг, но не располагает полноценной федеральной налоговой системой. Кредитор видит единого заемщика, а налогоплательщик продолжает жить в 27 национальных политических пространствах. До тех пор пока этот разрыв не устранен, каждый новый общеевропейский заем будет порождать кризис распределения ответственности.
Кто выигрывает от долгового удушья Запада
Первый выгодоприобретатель - любой противник, способный вести дешевую стратегию истощения. Ему не обязательно превосходить G7 по совокупным ресурсам. Достаточно вынуждать западные государства держать высокие оборонные расходы, страховать морские маршруты, пополнять запасы, субсидировать энергетику и одновременно платить повышенную премию инвесторам. Дроны, диверсии, кибератаки, давление на инфраструктуру и управляемая нестабильность становятся инструментами бюджетной войны.
Второй выгодоприобретатель - финансовый сектор, хотя это не заговор банкиров, а следствие устройства системы. Чем больше выпусков, тем выше роль первичных дилеров, управляющих активами, хедж-фондов и инфраструктуры залога. ОЭСР предупреждает, что доля более чувствительных к цене и использующих заемное плечо инвесторов растет. Они добавляют ликвидность, но усиливают амплитуду движения рынка в момент стресса.
Третий победитель - популизм. Долг делает честную программу почти невыбираемой. Политик, который предлагает одновременно увеличить оборону, сохранить социальные расходы и не повышать налоги, продает арифметически невозможный продукт. Но конкурент, говорящий о сокращениях, проигрывает еще до голосования. В результате демократическая система выбирает отсрочку, а отсрочка увеличивает счет.
Проигрывают прежде всего будущие правительства. Они получают меньше свободы, хотя не участвовали в создании обязательств. Проигрывают молодые налогоплательщики, которым предстоит финансировать стареющее население и старый долг. Проигрывает оборонная промышленность, если обещанные многолетние заказы превращаются в ежегодный торг. И проигрывает дипломатия: государство с ограниченным бюджетом хуже покупает время, формирует коалиции и предлагает партнерам экономические альтернативы.
Четыре сценария: от тихой инфляции до открытого кризиса
Первый сценарий - управляемое вытеснение. Процентные расходы растут, но кризиса не происходит. Правительства замораживают гражданские программы, повышают отдельные налоги, растягивают оборонные планы и постепенно снижают качество публичных услуг. Это наиболее вероятная траектория. Ее опасность в том, что стратегическое ослабление идет без момента, который общество могло бы распознать как катастрофу.
Второй сценарий - финансовая репрессия. Центральные банки терпят инфляцию немного выше цели, регулирующие органы стимулируют банки и пенсионные фонды держать государственные бумаги, а правительства используют номинальный рост для уменьшения реальной стоимости долга. Такая политика может стабилизировать показатели, но действует как скрытый налог на сбережения и доходы. Для США и Японии этот путь технически доступнее, чем для отдельных стран еврозоны.
Третий сценарий - жесткая фискальная развязка. Налоги повышаются, пенсионный возраст растет, льготы сокращаются, часть климатических и промышленных субсидий отменяется. Экономически это самый прямой путь, политически - самый опасный. Во Франции он способен усилить радикальные силы, в Италии разрушить коалицию, в Великобритании ускорить смену правительств, в США превратить бюджет в постоянную конституционную конфронтацию.
Четвертый сценарий - институциональный скачок. Европа создает устойчивые собственные доходы, общий оборонный инструмент и полноценный рынок общеевропейского долга; Германия соглашается обменять часть национального фискального преимущества на коллективную мощь. Это могло бы снизить фрагментацию и создать актив, сопоставимый по масштабу с американскими казначейскими бумагами. Но такой шаг потребует передачи полномочий, которую правительства пока обещают не делать.
Открытый долговой кризис остается менее вероятным для большинства G7, но его нельзя исключать как результат политической ошибки. Он может начаться не с неспособности платить, а с внезапного отказа рынка финансировать прежнюю траекторию по приемлемой цене. Британский эпизод 2022 года показал скорость такого наказания. В еврозоне дополнительным риском остается разрыв между общей денежной политикой и национальными бюджетами.
В XXI веке суверенитет измеряется свободой после уплаты процентов
Сравнение процентных и оборонных расходов не доказывает, что страны G7 находятся на грани банкротства. Они богаты, обладают глубиной налоговой базы, сильными институтами, собственными валютами или поддержкой еврозоны. Их облигации остаются ядром мировой финансовой системы. Именно поэтому кризис будет выглядеть не как внезапное обрушение, а как сокращение диапазона возможного.
Главная проблема не в том, что проценты стали больше военного бюджета. Главная проблема в том, что обе статьи растут быстрее политической готовности их оплачивать. Западные государства вступили в эпоху силовой конкуренции, сохранив общественный договор эпохи мира и финансовую структуру эпохи нулевых ставок. Эти три режима несовместимы.
Правительствам придется выбрать, что именно они считают неприкосновенным: уровень социальных обязательств, низкие налоги, военное лидерство или ценовую стабильность. Сохранить все сразу уже нельзя. Тот, кто продолжит обещать обратное, не избежит расплаты - он лишь передаст ее следующему кабинету под более высокий процент.
В прежние столетия империи проигрывали войны, когда исчерпывались люди, золото или продовольствие. В нынешнем столетии поражение может наступить раньше: в тот момент, когда государство формально остается богатым и вооруженным, но каждое стратегическое решение вынуждено сначала согласовывать с графиком погашений.
У G7 еще есть ресурсы, чтобы изменить траекторию. Но времени, купленного дешевыми деньгами, больше нет.