Пятый год полномасштабной войны России против Украины показывает главное: Москва не лишилась возможности наступать, но ее наступательная модель все отчетливее теряет стратегический смысл. Российская армия еще способна давить фронт, бросать пехоту малыми группами, стирать посадки артиллерией, применять управляемые авиабомбы, насыщать небо дронами, бить по тылам ракетами и удерживать высокий темп локальных атак. Но между тактическим продвижением и стратегическим переломом образовалась пропасть. Россия может захватить несколько улиц, посадок, сел или промышленных зон, но все хуже превращает эти захваты в политическую победу.
Это и есть главный вопрос нынешнего этапа войны: исчерпала ли себя российская модель? Ответ не сводится к простому "да" или "нет". Она не исчерпала себя как машина насилия. Она по-прежнему опасна, масштабна, жестока и ресурсно насыщена. Но она все больше исчерпывает себя как модель достижения победы. Российская армия может убивать, разрушать, терроризировать, выжигать пространство, но все труднее меняет конфигурацию войны в свою пользу. В этом смысле война вступила не в фазу российской катастрофы, а в фазу российской стратегической вязкости: Москва продолжает идти вперед, но каждый новый метр стоит ей дороже, чем прежний, а политический результат становится все более сомнительным.
Украина, в свою очередь, также не находится в комфортном положении. Ей не хватает людей, систем ПВО, ракет, боеприпасов, стабильного внешнего финансирования и времени. Но украинская модель войны стала иной: она строится не только на обороне, а на технологическом срыве российского наступления. Дроны, разведка, распределенные огневые контуры, дальние удары, цифровая логистика и адаптация на уровне подразделений превращают фронт в пространство, где численное превосходство России уже не дает автоматического результата.
Фронт больше не похож на классическую линию
Главное изменение войны - исчезновение привычного представления о фронте. Это уже не только линия окопов, укрепрайонов и артиллерийских дуэлей. Это многослойная зона поражения, где движение людей, бронетехники, грузовиков, артиллерии, эвакуационных машин и даже малых групп постоянно фиксируется и атакуется. Российская армия пытается продвигаться через малые штурмовые группы, опираясь на дроны, артиллерию, FPV-удары, управляемые авиабомбы и постоянное давление на разные участки. Но эта же модель делает ее потери хроническими.
В середине мая украинский Генштаб сообщал о 233 боевых столкновениях за сутки, при этом самые интенсивные атаки приходились на Покровское и Гуляйпольское направления. За тот же период, по украинским данным, российская сторона применяла тысячи дронов-камикадзе и сотни управляемых авиабомб, а также вела массированные обстрелы позиций и населенных пунктов. На Константиновском направлении фиксировались десятки атак, на Покровском украинские силы останавливали более трех десятков штурмовых действий, на Гуляйпольском - почти три десятка атак.
Эта картина показывает, что российская армия не утратила наступательный импульс. Она по-прежнему способна создавать давление сразу на нескольких направлениях. Но характер этого давления становится все менее похожим на маневренную войну. Это не стремительный оперативный прорыв, а тяжелое продавливание обороны через постоянное расходование людей, техники и боеприпасов. Такая модель может приносить локальный результат, но ее политическая эффективность падает: чем выше цена каждого километра, тем меньше значение самого километра.
Цена продвижения стала главным показателем войны
Российская стратегия последних лет строилась на простой логике: если невозможно быстро разгромить Украину, нужно истощить ее. Но теперь все отчетливее видно, что истощение работает в обе стороны. Украина несет тяжелые потери и живет в режиме постоянного дефицита, но Россия платит за наступление растущей ценой. По оценке украинского министра обороны Михаила Федорова, Киев ставит задачу довести российские потери минимум до 200 человек на каждый квадратный километр продвижения. В апреле, по его словам, российские потери составили более 35 тысяч человек, а цена одного квадратного километра достигала уровней, которые делают наступление крайне затратным.
Особенно важен не сам спор о точности цифр, а тенденция. По оценкам, на которые ссылаются западные военные аналитики, российский темп продвижения с конца 2025 года снижался, а в апреле 2026 года Россия впервые за долгое время потеряла больше территории, чем приобрела, если считать чистый баланс контроля на украинском театре. Сообщалось также, что доля украинской территории под российским контролем снизилась с пикового уровня почти 27 процентов в первые недели вторжения до менее 20 процентов весной 2026 года.
Это не означает, что Украина выиграла войну. Но это означает, что российская ставка на "додавливание" перестала быть линейной. Москва может продолжать давить, но результат уже не пропорционален расходу ресурсов. Чем больше Россия вкладывает в наступление, тем меньше политической отдачи получает. Это один из главных признаков исчерпания модели.
Российская армия наступает, но не решает главную задачу
В классической военной логике наступление должно приводить к одному из трех результатов: окружению крупных сил противника, оперативному прорыву, разрушению системы управления. Российская армия в Украине чаще достигает другого: медленного захвата разрушенной территории, из которой предварительно выбиты инфраструктура, население, логистика и экономическая ценность.
Город или поселок после месяцев боев превращается не в плацдарм для большого маневра, а в руины, которые сами требуют гарнизона, снабжения, обороны и инженерного обеспечения. Россия получает территорию, но не получает свободу операции. Она захватывает пространство, которое сама же делает почти непригодным для развития наступления.
Так было в ряде предыдущих сражений, и так все чаще выглядит нынешний фронт. Российская армия может атаковать Константиновку, Покровск, Лиман, Купянск, Гуляйполе или другие направления, но украинская оборона все чаще строится не на удержании каждой точки любой ценой, а на превращении российского продвижения в максимально дорогой процесс. Это война не за красивую линию на карте, а за коэффициент истощения.
Именно здесь российская модель сталкивается с пределом. Она может выдерживать огромные потери дольше, чем многие ожидали. Но она не может бесконечно превращать потери в стратегический выигрыш. С каждым месяцем растет разрыв между масштабом российских усилий и реальным результатом на земле.
Дроны сломали старую формулу превосходства
Российское преимущество в артиллерии, авиации, населении и промышленной глубине остается важным фактором. Но война дронов резко изменила баланс. Украина, которая в 2022 году почти не имела собственной крупной индустрии беспилотников, к 2026 году превратила дроновую войну в основу асимметрической обороны. Украинское Минобороны заявляло, что в 2026 году стране требуется 120 миллиардов долларов на оборону, а среди главных приоритетов названы ПВО, ракеты к ней, украинские беспилотники и дальнобойные боеприпасы. Украина также планирует произвести более 7 миллионов дронов в 2026 году, а глубину зоны поражения хочет расширить до 100 километров.
Это меняет саму механику войны. Раньше тыл батальона, бригады или корпуса мог считаться относительно безопасным. Теперь тыловая логистика, склады, артиллерийские позиции, станции РЭБ, пункты управления, ремонтные базы и маршруты снабжения постоянно находятся под угрозой. Дрон стал не просто оружием. Он стал дешевым датчиком, средством разведки, ударной платформой, инструментом психологического давления и элементом экономической войны.
Украина активно развивает и перехватчики дронов. В апреле 2026 года украинский министр обороны говорил о системах, которые позволяют дистанционно управлять перехватчиками на очень больших расстояниях и поражать цели в сотнях и даже тысячах километров. Украинские чиновники оценивали производство дронов за предыдущий год примерно в 4,5 миллиона единиц, при этом производственные мощности продолжили расти.
Именно это делает российскую наступательную модель менее устойчивой. Массовая пехота, бронетехника и артиллерия были эффективны, пока могли концентрироваться, перемещаться и снабжаться. В новой среде концентрация превращается в уязвимость, движение - в риск, а логистика - в постоянную охоту.
Дальние удары Украины меняют экономику войны
Еще один принципиальный сдвиг - перенос войны в российскую глубину. Украина все активнее бьет по нефтепереработке, насосным станциям, складам, военным заводам, объектам микроэлектроники, аэродромам и энергетической инфраструктуре. Это не просто ответные удары. Это попытка изменить стоимость войны для Москвы.
В мае 2026 года сообщалось, что после украинских ударов практически все крупные нефтеперерабатывающие заводы в центральной России были вынуждены остановить или сократить выпуск топлива. Среди затронутых объектов назывались заводы в Киришах, Москве, Нижнем Новгороде, Рязани и Ярославле. Совокупная мощность предприятий, полностью или частично остановивших работу, превышала 83 миллиона тонн в год, что составляло около четверти российской нефтеперерабатывающей мощности. Эти заводы обеспечивали более 30 процентов выпуска бензина и около четверти производства дизеля.
Это особенно важно, потому что война России финансируется не только бюджетной строкой "оборона". Она держится на топливе, железных дорогах, ремонтных базах, нефтегазовых доходах, экспортной логистике и внутреннем рынке горючего. Если Украина бьет по этим узлам, она атакует не только военную машину, но и ее экономический кровоток.
В мае российские нефтегазовые доходы могли временно вырасти на фоне скачка мировых цен, связанного с войной вокруг Ирана, но за январь-май они, по расчетам, все равно были примерно на треть ниже, чем годом ранее. Российский бюджет на 2026 год закладывал 8,92 триллиона рублей нефтегазовых доходов при общих доходах 40,283 триллиона рублей. Одновременно российские прогнозы по добыче и экспорту нефти и газа на 2026-2029 годы были пересмотрены вниз, причем среди факторов назывались санкции, украинские удары по энергетической инфраструктуре и общее ухудшение экономической динамики.
Это не делает российскую экономику беспомощной. Но это делает ее менее гибкой. Война перестает быть только фронтовым расходом. Она становится борьбой за способность воспроизводить топливо, боеприпасы, транспорт, ремонт, валютную выручку и промышленную устойчивость.
Российская экономика не рухнула, но перестала быть комфортной базой войны
Одна из ошибок многих наблюдателей состояла в ожидании быстрого экономического краха России. Этого не произошло. Российская экономика адаптировалась, перестроила торговые потоки, расширила военное производство, перенаправила рабочую силу, усилила государственный контроль и научилась жить под санкциями. Но адаптация не равна здоровью.
По оценке SIPRI, российские федеральные расходы на войну и другие военные нужды достигли в 2025 году примерно 16 триллионов рублей, или 7,5 процента ВВП. В 2026 году плановые военные расходы были снижены до 14,9 триллиона рублей, или 6,3 процента ВВП, но сама структура бюджета остается военной, а возможность пересмотра расходов в течение года сохраняется.
В мае 2026 года Россия понизила прогноз роста ВВП на 2026 год с 1,3 процента до 0,4 процента, а в первом квартале экономика, по сообщениям, сократилась на 0,3 процента - впервые с начала 2023 года. Среди причин назывались санкции, высокие процентные ставки, налоговое давление и усталость после роста, подпитанного военными расходами.
Это ключевой момент. Российская экономика не обязательно должна обрушиться, чтобы военная модель начала давать сбои. Достаточно того, что у нее сокращается запас маневра. Дорогие кредиты мешают гражданскому сектору. Дефицит рабочей силы бьет по промышленности. Военные зарплаты и выплаты вытягивают людей из региональной экономики. Государство вынуждено одновременно финансировать фронт, поддерживать социальную стабильность, субсидировать чувствительные отрасли и удерживать инфляцию.
Такая система может работать долго, но она становится все менее эффективной. Она не падает, а застывает. И это, возможно, даже опаснее для Кремля: формального краха нет, но каждый новый год войны требует все более тяжелой мобилизации ресурсов.
Украина тоже воюет на пределе
Было бы ошибкой представлять ситуацию как одностороннее истощение России. Украина также платит огромную цену. Ее бюджет военного времени зависит от внешней поддержки. В проекте бюджета на 2026 год Киев закладывал расходы и финансирование госбюджета на уровне 4,8 триллиона гривен, а оборона и безопасность должны были получить 2,8 триллиона гривен, или 27,2 процента ВВП. Все внутренние финансовые ресурсы, включая налоги, пошлины, акцизы и внутренние заимствования, власти направляют на сопротивление российской агрессии.
Украинский парламент утвердил бюджет 2026 года с акцентом на оборону: около 27,2 процента ВВП должны были идти на армию, производство и закупки оружия, а общий дефицит бюджета оценивался в 18,5 процента ВВП. Киеву требовалось более 45 миллиардов долларов внешнего финансирования на 2026 год.
Европейский фактор здесь становится решающим. Совет ЕС в апреле 2026 года согласовал кредит Украине на 90 миллиардов евро на 2026-2027 годы для срочных бюджетных и оборонных нужд, причем ориентировочно 60 миллиардов евро должны поддержать украинскую оборонную промышленность и закупки оборонной продукции. Это не просто помощь. Это попытка встроить Украину в европейский оборонно-промышленный контур, чтобы война не зависела только от волатильной политической воли отдельных столиц.
Но даже эта помощь не отменяет проблемы. Украина должна одновременно держать фронт, восстанавливать энергетику, защищать города, пополнять армию, сохранять экономику, бороться с коррупцией, удерживать социальную ткань и модернизировать оборонную промышленность. Ее модель войны эффективна технологически, но уязвима демографически и финансово.
Признак силы и бессилия
Когда фронтовая война не дает решающего результата, Россия усиливает ракетно-дроновый террор против украинских городов. Это не случайная эмоция, а часть стратегии: ударить по энергетике, экономике, психике общества, административным центрам, культурной памяти, символам государственности. Но одновременно такие удары показывают, что Москва пытается компенсировать невозможность быстрого военного перелома ударами по гражданскому пространству.
24 мая 2026 года Россия нанесла один из крупнейших ударов по Украине, применив, по сообщениям, 90 ракет и около 600 ударных дронов, включая баллистическую ракету "Орешник". Основной целью стал Киев, были повреждены жилые здания, школы, рынок, водная инфраструктура, здания государственных учреждений и культурные объекты; сообщалось о погибших и десятках раненых. Российское Минобороны заявляло, что било по военным объектам, командным пунктам, аэродромам и предприятиям ВПК, но разрушения в городской среде снова показали реальную природу этой войны.
Такие удары имеют двойной эффект. Они причиняют Украине реальные потери и заставляют тратить дефицитные ракеты ПВО. Но они также усиливают аргументы тех, кто требует расширения помощи Киеву и ужесточения давления на Москву. Россия пытается страхом сломить украинскую волю, но каждый новый удар по Киеву, Харькову, Одессе, Днепру или другим городам закрепляет образ войны как колониальной карательной кампании.
Дипломатический тупик усиливает значение поля боя
На дипломатическом уровне война также находится в фазе вязкости. США при президенте США Трампе пытались играть посредническую роль, но к маю 2026 года американские представители признавали, что переговорный процесс не дал ощутимых результатов и фактически находится на паузе. Госсекретарь Марко Рубио говорил, что Вашингтон готов вернуться к посредничеству, если появится шанс на продуктивные переговоры, но не заинтересован в бесконечном цикле встреч без результата.
Это важно: дипломатия не исчезла, но она снова стала зависимой от военной динамики. Россия рассчитывает, что давление на фронте и удары по городам заставят Украину и Запад принять российские условия. Украина рассчитывает, что технологическое истощение, удары по российской глубине и европейская помощь изменят соотношение сил. В такой ситуации переговоры становятся не альтернативой войне, а продолжением войны другими средствами.
Именно поэтому вопрос об исчерпании российской модели имеет не академическое, а практическое значение. Если Россия способна продолжать наступление без стратегического прорыва, война может затянуться. Если Украина сможет резко увеличить дальность, точность и массовость ударов, российская модель начнет разрушаться быстрее. Если Запад сократит поддержку, Россия получит шанс снова сделать ставку на массу. Если Европа закрепит долгосрочное финансирование и промышленную кооперацию с Украиной, российское преимущество в масштабе начнет терять решающее значение.
Что именно исчерпалось
Не исчерпались российские ракеты. Не исчерпались российские мобилизационные возможности. Не исчерпались российские деньги. Не исчерпались российские запасы жестокости. Но исчерпалась прежняя уверенность, что масса всегда побеждает систему.
Российская модель исчерпывается в пяти измерениях.
Первое - оперативное. Россия все чаще наступает без способности быстро развить успех. Локальный прорыв упирается в дроны, мины, артиллерию, недостаток мобильных резервов, усталость штурмовых подразделений и украинскую глубину обороны.
Второе - человеческое. Потери стали не эпизодической ценой наступления, а постоянным механизмом войны. По украинским данным на 25 мая 2026 года, оценочные российские потери с начала полномасштабного вторжения достигли примерно 1 356 940 человек убитыми и ранеными, а также десятков тысяч единиц техники, артиллерии, автомобилей и беспилотников. Эти цифры являются украинской оценкой и должны восприниматься именно как оценка воюющей стороны, но масштаб тенденции очевиден. Независимые российские исследователи к маю 2026 года подтверждали гибель более 7 тысяч российских офицеров, что также демонстрирует длительную эрозию кадрового ядра армии.
Третье - экономическое. Военная экономика России не рухнула, но перестала быть нормальной экономикой. Она все больше зависит от бюджета, силовых заказов, нефтегазовых доходов, принудительной адаптации и политического контроля.
Четвертое - технологическое. Россия быстро учится, масштабирует дроны, РЭБ и ракеты, но Украина навязала ей войну, где дешевое средство поражения может уничтожать дорогую платформу, а распределенная инновация иногда быстрее государственной вертикали.
Пятое - политическое. Россия не смогла добиться капитуляции Украины, раскола украинского общества, распада западной поддержки и признания своих территориальных притязаний в качестве новой нормы. Война, задуманная как демонстрация имперской силы, стала долгим доказательством предела этой силы.
Что еще не исчерпалось
Однако нельзя путать исчерпание модели с немедленным поражением. Россия все еще располагает огромным аппаратом принуждения. У нее есть население, территория, оборонная промышленность, ядерный шантаж, ракеты, союзники по обходу санкций, опыт мобилизации регионов и готовность вести войну без моральных ограничений. Она может годами удерживать высокий уровень насилия, особенно если мировая конъюнктура будет помогать нефтяными ценами, политическими кризисами на Западе и усталостью обществ.
Украина, напротив, не имеет права на самоуспокоение. Дроновая революция не заменяет людей. Дальние удары не заменяют ПВО. Европейские кредиты не заменяют устойчивого промышленного цикла. Технологическое превосходство на отдельных участках не отменяет нехватки пехоты, саперов, артиллерийских стволов, инженерных машин и систем защиты городов.
Поэтому правильный вывод звучит так: российская модель не умерла, но ее предельная эффективность уже достигнута. Дальше она может продолжать войну, но ей все труднее выиграть ее в том виде, в каком Кремль представлял победу.
Главный итог
Российская война против Украины все больше напоминает гигантский механизм, который продолжает работать, потому что в него непрерывно подают людей, деньги, металл, нефть, страх и пропаганду. Но этот механизм уже не производит решающего результата. Он производит разрушение, потери, руины, новые кладбища, бюджетное напряжение и международную изоляцию.
Украина тоже истощена, но ее модель более адаптивна. Она не сильнее России в классическом смысле. Она не богаче, не больше и не защищена от ошибок. Но она быстрее меняет способы войны. Россия пытается победить массой. Украина пытается сделать массу уязвимой. В этом столкновении решается не только судьба фронта, но и судьба всей военной логики XXI века.
Если Россия не сможет превратить численное и ресурсное превосходство в оперативный прорыв, ее модель окончательно превратится в машину самоистощения. Если Украина получит достаточную промышленную, финансовую и технологическую глубину, российская стратегия "перетерпеть всех" начнет работать против самой России.
Именно поэтому вопрос уже стоит не так: может ли Россия еще наступать? Да, может.
Правильный вопрос другой: может ли она наступать так, чтобы это вело к победе?
На сегодняшний день ответ становится все более жестким для Москвы: Россия все еще способна продолжать войну, но ее модель уже все хуже способна выиграть мир после войны. А война, которая не открывает политического выхода, рано или поздно превращается не в инструмент силы, а в доказательство стратегического тупика.