Существует старая дипломатическая мудрость, согласно которой молчание в момент исторического перелома - это тоже выбор. Причем зачастую худший из возможных. Саудовская Аравия в нынешнем военном конфликте между США, Израилем и Ираном демонстрирует именно такую позицию: демонстративную сдержанность, которую в Эр-Рияде предпочитают называть «стратегической осмотрительностью», а внешние наблюдатели - параличом.
Между тем регион горит. Иранские баллистические ракеты периодически достигают саудовской территории. Ормузский пролив - артерия, через которую ежедневно проходит от 17 до 21 миллиона баррелей нефти, то есть около 21 процента мирового потребления, - находится под реальной угрозой перекрытия. Цены на нефть совершают стремительные скачки: Brent в отдельные недели поднималась выше 110 долларов за баррель, прежде чем откатиться назад на фоне неопределенности относительно продолжительности конфликта. Программа «Видение 2030», которая должна была превратить Саудовскую Аравию в постнефтяную экономику с диверсифицированным ВВП, трещит по швам. А наследный принц Мухаммед бин Салман - человек, поставивший на кон весь политический капитал королевства ради этой трансформации, - публично демонстрирует образцовую невозмутимость, тогда как частные переговоры, судя по просочившимся данным, рисуют совершенно иную картину.
Это не просто история о конкретной войне. Это история о пределах амбиций, о разрыве между риторикой силы и реальными возможностями, о том, как крупнейший экспортер нефти в мире оказался заложником чужих решений в собственном регионе.
«Видение 2030» как заложник войны
Чтобы понять логику поведения Эр-Рияда, необходимо осознать масштаб ставки, которую Саудовская Аравия сделала на мирное развитие. «Видение 2030» - это не просто экономическая программа. Это экзистенциальный проект королевской семьи. Речь идет о перестройке экономики страны, более чем на 70 процентов зависящей от углеводородов, в диверсифицированную систему с развитым туризмом, высокотехнологичным производством, финансовыми услугами и возобновляемой энергетикой.
Цифры впечатляют. Государственный инвестиционный фонд (ГИФ) управляет активами, оцениваемыми примерно в 700 миллиардов долларов. В Neom - футуристический линейный город на берегу Красного и Акабского заливов - запланировано вложить более 500 миллиардов долларов. Общий объем инвестиций в рамках «Видения 2030» превышает триллион долларов. Саудовская Аравия рассчитывала принять 150 миллионов туристов ежегодно к 2030 году и снизить долю нефти в ВВП до 50 процентов.
Война разрушает эту логику системно. Иностранные инвесторы нервничают: ни один серьезный капитал не идет в регион, где через Ормузский пролив не может пройти ни один танкер без риска быть атакованным. Строительство Neom, и без того отстававшее от графика, теперь сталкивается с новыми задержками - ГИФ уже официально объявил о «перераспределении приоритетов» в пользу альтернативной энергетики, водных ресурсов и логистики. Гольф-турнир наследного принца закрывается. Семьдесят процентов доли в «Аль-Хиляле» - самом известном саудовском футбольном бренде - проданы. Это не мелкие жертвы. Это симптомы более глубокого недуга: экономика, которую строили ради привлечения мира, вынуждена адаптироваться к войне.
При этом бюджетная ситуация Саудовской Аравии далеко не блестящая. Цена безубыточности бюджета для королевства - по различным расчетам МВФ - составляет около 78–80 долларов за баррель. При ценах на нефть, колеблющихся в диапазоне от 85 до 110 долларов, ситуация управляемая. Но любая длительная дестабилизация Ормузского пролива грозит парадоксальными последствиями: нефть дорожает, но саудовский экспорт физически затруднен. Страховые ставки на транзит через Ормуз уже выросли в разы, что делает экспорт де-факто дороже.
Репутационная ловушка: когда отрицание становится стратегией
Самый болезненный эпизод для имиджа Эр-Рияда - февральские публикации о том, что Мухаммед бин Салман лоббировал удар по Ирану перед президентом Трампом. Саудиты отрицали. Затем последовала апрельская история о давлении с целью не допустить преждевременного прекращения боевых действий. Саудиты отрицали снова.
Проблема в том, что дипломатическое отрицание в эпоху утечек и журналистских расследований работает принципиально иначе, чем в прошлом. Если информация достоверна - и повторяется в двух разных изданиях с разными источниками - публичное отрицание лишь усугубляет ситуацию. Эр-Рияд оказывается в ловушке: принять обвинение означает политическую уязвимость внутри страны и в арабском мире; отрицать - значит выглядеть неискренне перед западными партнерами.
Эта репутационная ловушка отражает более глубокое противоречие саудовской политики. С одной стороны, Эр-Рияд публично поддерживал сближение с Тегераном: китайско-посредническое соглашение 2023 года о восстановлении дипломатических отношений между Саудовской Аравией и Ираном преподносилось как прорыв, способный изменить региональную динамику. С другой - судя по всему, частные ожидания наследного принца принципиально расходились с публичной риторикой.
Это классическая ситуация двойной игры, которую сложно вести долго. Тем более в условиях войны, которая стремительно расставляет все по своим местам.
Три сценария и ни один не идеален
Аналитики Эр-Рияда, по всей видимости, разработали три рабочих сценария исхода конфликта - и ни один из них не является бесспорно благоприятным для королевства.
Патовая ситуация - наиболее вероятный исход в краткосрочной перспективе. Трамп объявляет «победу», американские войска остаются в регионе, санкции против Ирана сохраняются, но военный потенциал Тегерана не уничтожен. Для Саудовской Аравии это означает продолжение жизни под угрозой иранских ракетных и беспилотниковых атак - ровно в той же ситуации, что сложилась после удара по нефтяным объектам Абкайк и Хурайс в сентябре 2019 года. Тогда была уничтожена половина саудовских нефтяных мощностей - временно, но эффект оказался значительным. Около 5,7 миллиона баррелей в сутки выпали из производства. Этот эпизод наглядно показал, насколько уязвима саудовская нефтяная инфраструктура. Патовый сценарий означает: эта уязвимость никуда не денется.
Подлинная победа США - наилучший исход для Эр-Рияда. Иран, лишенный ядерных амбиций и возможности проецировать силу через прокси, - это регион, в котором Саудовская Аравия действительно могла бы претендовать на роль гегемона. Иранский ВВП в 2023 году составлял около 366 миллиардов долларов - то есть примерно вдвое меньше саудовского (около 1,06 триллиона долларов). При нейтрализации иранского военного фактора соотношение сил изменилось бы радикально. Но именно в этот сценарий, похоже, верят меньше всего в самом Эр-Рияде.
Победа Ирана - это катастрофа. Снятие санкций, укрепление режима, контроль над Ормузским проливом, уход США из региона. Если первый сценарий - затяжная головная боль, то третий - экзистенциальная угроза не только для «Видения 2030», но и для самой монархии.
Поведение Саудовской Аравии - уклончивое, осторожное, лишенное четкой позиции - говорит о том, что в Эр-Рияде реально рассматривают второй и третий сценарии как примерно равновероятные. Это объясняет все: и отрицание причастности к началу войны, и отсутствие военного ответа на иранские удары, и формулировку «оставляем за собой право» - дипломатическую конструкцию, которая не обязывает ни к чему.
Арабская геополитика: союзники, которые не союзники
Одним из структурных факторов саудовской пассивности является катастрофическая изоляция королевства в арабском мире - изоляция, которую Эр-Рияд сам во многом создал.
ОАЭ - формально ближайший экономический партнер - давно проводят самостоятельную политику. Абу-Даби нормализовали отношения с Израилем в рамках Авраамских соглашений 2020 года раньше Саудовской Аравии. Дубай превратился в один из мировых финансовых хабов, конкурирующих с Эр-Риядом напрямую. В вопросах реакции на иранскую угрозу у ОАЭ - своя логика, которая не всегда совпадает с саудовской.
Египет, крупнейшее по населению арабское государство, погружен во внутренние экономические проблемы: долг страны составляет более 92 процентов ВВП, инфляция в 2023–2024 годах превышала 30 процентов. Каир физически не способен на значимое военное участие.
Иордания балансирует между экономической зависимостью от западных доноров и огромным палестинским населением, которое делает любую открытую поддержку израильско-американской операции политически невозможной.
Ирак - отдельная история. Это государство с шиитским парламентским большинством, глубоко интегрированное в иранскую сферу влияния, со значительным военным присутствием проиранских группировок. То, что иракские прокси атакуют саудовскую территорию - закономерное следствие этой реальности.
Иными словами, у Саудовской Аравии нет надежного арабского коалиционного тыла. Кризис Персидского залива 1990–1991 годов объединил широкую коалицию. Нынешний конфликт - нет. Это фундаментальное ограничение, которое любые риторические заявления о «праве на ответный огонь» не в силах преодолеть.
Военный потенциал: колосс на глиняных ногах?
Саудовская Аравия входит в пятерку крупнейших военных расходников мира. По данным Стокгольмского международного института исследования проблем мира (SIPRI), военный бюджет королевства в 2023 году превысил 75 миллиардов долларов - это около 6 процентов ВВП и восьмое место в мире по абсолютному объему. Армия насчитывает порядка 250 000 человек, королевство располагает современными истребителями F-15, зенитными ракетными комплексами Patriot и Typhoon.
Однако военная история саудитов последних лет рисует иную картину. Йеменская кампания, начатая в 2015 году при самых оптимистичных прогнозах - «операция продлится несколько недель» - превратилась в многолетнюю трясину. По различным оценкам, прямые военные расходы Саудовской Аравии в Йемене составили от 5 до 6 миллиардов долларов в год. Результат: хуситы не уничтожены, территориальный контроль восстановлен лишь частично, а Аден по-прежнему нестабилен. Именно хуситы нанесли удар по Абкайку и Хурайсу в 2019 году - то есть прокси Ирана на южных рубежах королевства оказались способны атаковать сердце нефтяной инфраструктуры страны.
Это означает: военный потенциал Саудовской Аравии значителен на бумаге, но его оперативная эффективность вызывает серьезные вопросы. Армия, которая не сумела победить иррегулярные силы хуситов на протяжении девяти лет, - это не армия, способная самостоятельно воевать с Ираном.
Здесь кроется фундаментальное противоречие саудовской стратегии безопасности. Королевство тратит гигантские средства на закупку вооружений - на протяжении последнего десятилетия Саудовская Аравия является крупнейшим или вторым по величине импортером вооружений в мире, - но при этом не инвестирует должным образом в боевую подготовку, военную доктрину и операционную интеграцию. Западное оружие в руках армии, не прошедшей соответствующей военной культуры, не превращается автоматически в боеспособную силу.
Парадокс Ормуза: когда собственная нефть становится оружием против тебя
Ормузский пролив - это не просто географическая точка. Это главный нервный узел глобальной энергетической системы. Через него проходит около 20–21 процента мирового потребления нефти, включая примерно 76–80 процентов нефтяного экспорта Саудовской Аравии, ОАЭ, Кувейта и Ирака.
Если Иран перекроет или существенно затруднит транзит через Ормуз - это немедленно ударит по самой Саудовской Аравии. У Эр-Рияда есть альтернативный маршрут - нефтепровод Восток - Запад мощностью около 5 миллионов баррелей в сутки, выходящий к Красному морю. Но это примерно половина от общего саудовского экспорта. Остальное идет через Ормуз.
Именно поэтому вопрос о военно-морском обеспечении свободы навигации в Ормузском проливе - не абстрактный. Это прямой экономический интерес Саудовской Аравии. Но принять в нем участие публично - значит де-факто вступить в войну на стороне США и Израиля, что влечет за собой набор политических рисков, которых Эр-Рияд пытается избежать.
Этот парадокс точно описывает базовую дилемму королевства: его главный экономический интерес требует участия в военных действиях, которых его политическая логика требует избегать.
США и Израиль: союзники, которые не спрашивают
В Эр-Рияде сложился четкий нарратив о последних двадцати годах американской политики на Ближнем Востоке. Этот нарратив, при всей его полемичности, содержит значительную долю аналитической правоты.
Вторжение США в Ирак в 2003 году уничтожило главный суннитский противовес Ирану - Саддама Хусейна. Результат: Ирак превратился в поле иранского влияния, КСИР и аффилированные с ним структуры получили постоянное присутствие у саудовских границ. Ядерная сделка 2015 года (СВПД) с точки зрения Эр-Рияда означала легитимизацию Ирана как регионального игрока и частичное снятие санкционного давления - без структурного ограничения иранских региональных амбиций. Отсутствие жесткого американского ответа на удар по Абкайку и Хурайсу в 2019 году было интерпретировано в Эр-Рияде как сигнал: США не будут воевать за саудовскую нефть.
Теперь - операция «Эпическая ярость». Решение, принятое без систематических консультаций с Эр-Риядом, радикально изменившее региональный баланс. Мухаммед бин Салман мог быть согласен с целью - ослаблением Ирана, - но у него были все основания сомневаться в методе. Удар по Ирану без четкого плана послевоенного устройства региона - это именно тот тип «непродуманных авантюр», который в Эр-Рияде научились распознавать.
И здесь возникает ключевой вопрос о природе американо-саудовского союза. Формально отношения строились на формуле «нефть в обмен на безопасность», закрепленной еще встречей Рузвельта и Ибн Сауда на борту военного корабля в феврале 1945 года. Но эта формула давно подверглась эрозии. Сланцевая революция сделала США крупнейшим нефтепроизводителем в мире - около 13 миллионов баррелей в сутки. Энергетическая зависимость Вашингтона от Эр-Рияда снизилась принципиально. А значит, изменилась и природа обязательств.
Для саудитов это означает горькое понимание: американская поддержка условна, ситуативна и определяется интересами, которые не всегда совпадают с интересами королевства.
Китайский фактор: молчаливый бенефициар
Нельзя обойти стороной одно обстоятельство, которое серьезно осложняет саудовскую позицию. Китай - крупнейший покупатель саудовской нефти: около 20–22 процентов экспорта королевства идет именно в КНР. Экономические отношения между двумя странами развивались стремительно: товарооборот в 2023 году составил около 107 миллиардов долларов.
Именно Пекин выступил посредником в восстановлении дипломатических отношений между Саудовской Аравией и Ираном в 2023 году - беспрецедентный шаг, продемонстрировавший китайские амбиции в регионе. Для Эр-Рияда Китай - это альтернативный источник инвестиций, технологий и дипломатического прикрытия, который позволяет не зависеть исключительно от западных партнеров.
Активное участие в американо-израильской войне против Ирана неизбежно осложнит саудовско-китайские отношения. Пекин занимает нейтральную позицию публично, но де-факто близкую к Тегерану по ключевым вопросам: санкции против Ирана, ядерная программа, американское военное присутствие. Это еще одно структурное ограничение для саудовского активизма.
Когда стратегическая осмотрительность становится стратегической слабостью
Есть принципиальное различие между осторожностью, диктуемой реальной оценкой рисков, и пассивностью, продиктованной неспособностью сделать выбор. Первое - добродетель. Второе - уязвимость.
Саудовская Аравия на протяжении нескольких месяцев этого конфликта балансирует на грани между двумя состояниями. И все убедительнее выглядит версия о том, что речь идет именно о втором.
Рассмотрим конкретные факты. Иранские силы атаковали саудовскую территорию - не единожды. Эр-Рияд заявил о «праве на ответный огонь». Ответного огня не последовало. Это не просто сигнал слабости - это приглашение к дальнейшей эскалации. В стратегической логике Ближнего Востока, где сдерживание строится на демонстрации силы, молчание в ответ на удар воспринимается как разрешение продолжать.
Показательно сравнение с другими региональными игроками. Израиль - страна с населением 9,7 миллиона человек и ВВП около 522 миллиардов долларов - ведет войну одновременно с Ираном, хуситами и иракскими прокси. Принимаемые Тель-Авивом решения могут нравиться или не нравиться, но никто не сомневается в готовности израильского руководства действовать. Иран - страна с населением 89 миллионов человек, задушенная санкциями, с ВВП около 366 миллиардов долларов - сражается против мощнейшей военной коалиции и не капитулирует. Саудовская Аравия - страна с ВВП более триллиона долларов, гигантскими военными расходами и риторикой региональной державы - не делает ничего.
Именно об этом несоответствии стоит говорить прямо.
Что означало бы реальное лидерство
Четкая саудовская позиция по данному конфликту не обязательно означала бы вступление в войну. Она означала бы нечто иное: принятие ответственности за собственные интересы.
Конкретные шаги, которые Эр-Рияд мог бы предпринять, не вступая в прямой военный конфликт, - многочисленны. Участие в международных военно-морских силах по обеспечению свободы навигации в Ормузском проливе не только защитило бы саудовский нефтяной экспорт, но и позиционировало бы королевство как ответственного актора. Симметричный ответ на иранские удары - не обязательно масштабный, но четкий и пропорциональный - восстановил бы сдерживание. Публичная формулировка позиции - Иран атаковал Саудовскую Аравию, мы отвечаем на собственные интересы, а не поддерживаем чужие войны - разрядила бы репутационную ловушку.
Именно такой подход соответствовал бы риторике, которую Эр-Рияд тщательно выстраивал последние годы. «Видение 2030» - это не просто экономическая программа. Это политический нарратив о Саудовской Аравии как модернизирующейся, уверенной в себе, суверенной державе. Но суверенная держава, которая не реагирует на прямые удары по своей территории, - это оксюморон.
Проблема не в отсутствии ресурсов. Ни одна страна региона, за исключением, пожалуй, Израиля, не располагает сопоставимыми финансовыми возможностями для ведения активной политики безопасности. Проблема - в отсутствии политической воли сделать выбор в условиях неопределенности.
Историческое эхо: уроки, которые Эр-Рияд не выучил
История саудовской внешней политики знает периоды подлинного стратегического мышления. Решение 1973 года использовать нефтяное эмбарго как политическое оружие - каким бы спорным оно ни было - демонстрировало готовность действовать асимметрично. Поддержка афганских моджахедов в 1980-е годы - при всех долгосрочных последствиях - показывала понимание того, что влияние строится через активное участие.
Последующие десятилетия ознаменовались постепенным смещением от активной внешней политики к реактивной. Саудовская Аравия привыкла к роли «стабилизатора» - страны, которая покупает стабильность через финансовые вливания, а не проецирует силу через действия. Эта модель работала, пока США выступали надежным гарантом региональной безопасности. Она перестает работать, когда американская предсказуемость оказывается под вопросом.
Мухаммед бин Салман пришел к власти с риторикой разрыва с этой пассивной традицией. Йеменская кампания, как бы к ней ни относиться, была именно таким жестом - демонстрацией того, что новое поколение саудовского руководства не боится рисковать. Но йеменский опыт оказался настолько болезненным, что, по всей видимости, сформировал у наследного принца устойчивое недоверие к военным авантюрам.
Это психологически понятно. Стратегически - опасно. Потому что пространство между «йеменской трясиной» и «иранской войной» достаточно широко для активной, но взвешенной политики безопасности. Эр-Рияд пока не нашел эту точку равновесия.
Будущее после войны: кто будет строить новый Ближний Восток
Независимо от того, каким окажется исход нынешнего конфликта, Ближний Восток после войны будет выглядеть иначе. Возникнут новые договоренности о безопасности, новые экономические связи, новые сферы влияния. Вопрос в том, кто будет за столом переговоров, когда эти договоренности будут заключаться.
США - безусловно. Израиль - в той или иной форме. Иран - в зависимости от исхода войны. Китай - как экономический тяжеловес. Турция - как региональная держава с собственными амбициями.
Саудовская Аравия? При нынешней политике - в лучшем случае как пассивный реципиент чужих решений. Страна, которая не участвует в формировании регионального порядка, не имеет права голоса при его строительстве. Это не пессимизм. Это логика международных отношений.
Эр-Рияду предстоит сделать выбор. Не между войной и миром - этот выбор уже сделан без него. А между ролью объекта чужой политики и субъекта собственной. Триллионная экономическая программа, стремительно развивающаяся дипломатия, огромные военные расходы создают необходимые условия для последнего. Необходимые - но не достаточные.
Достаточным условием является воля. Воля принимать решения в условиях неопределенности, нести за них ответственность и платить за них цену. Именно эта воля отличает державы, которые формируют историю, от тех, кто ее переживает.
Саудовская Аравия стоит перед этим выбором прямо сейчас. И время для него стремительно истекает.
Вопрос не в том, достаточно ли у Эр-Рияда ресурсов для активной политики. Их более чем достаточно. Вопрос в том, достаточно ли у него решимости перестать притворяться, что можно выиграть историческую партию, не делая ходов.