Нет, Иран пока еще нельзя назвать "новым Вьетнамом" для США в буквальном смысле этого слова. Там нет американских сухопутных войск, которые ежедневно несут неприемлемые потери. Нет газетных заголовков, подсчитывающих число погибших за неделю. Нет многотысячных антивоенных маршей на улицах американских городов. Нет той атмосферы внутреннего надлома, которая в конце 1960-х годов пожирала американскую политику изнутри.
И, конечно, вместо измученного, политически истощенного Линдона Бейнса Джонсона сегодня в Белом доме находится Дональд Трамп - человек, который публично демонстрирует уверенность, говорит о войне как о сделке, а о военной силе как об инструменте давления. Он хвастается, что вовлечен в нынешний конфликт всего несколько месяцев, и, между прочим, уверяет, что Вьетнам он якобы "выиграл бы очень быстро".
Но за внешней бравадой начинает проступать куда более тревожная политическая реальность. Давление, которое Тегеран оказывает на Трампа, все больше напоминает ту стратегическую ловушку, в которую когда-то попал Джонсон во Вьетнаме. Речь не о полном историческом тождестве. Речь о логике войны, в которой слабая сторона, не имея возможности нанести решающее военное поражение сверхдержаве, делает ставку на время, терпение, политическое изматывание и психологическое разрушение воли противника.
Именно так действовал Хо Ши Мин - символ северновьетнамского сопротивления, человек, который понял главное: империи могут обладать авиацией, флотом, деньгами, технологиями и промышленной мощью, но они не всегда способны выдержать затяжную войну, в которой цена победы становится политически выше самой победы.
Отказываясь от переговоров о быстром завершении войны и вынуждая Трампа продлевать режим прекращения огня на неопределенный срок - хотя всего несколько дней назад президент США утверждал, что не пойдет на такой шаг, - иранское руководство, кем бы оно сегодня фактически ни управлялось, похоже, действует по старым, но чрезвычайно эффективным лекалам Хо Ши Мина.
Суть этой стратегии проста и жестока: не торопиться. Не идти на переговоры тогда, когда этого требует Вашингтон. Не принимать условия под давлением бомб. Не демонстрировать слабость только потому, что противник обладает большей военной мощью. Превратить каждый день конфликта в проблему для американского президента. Сделать так, чтобы не Тегеран просил передышки, а Вашингтон искал выход.
Именно Хо Ши Мин и его преемник в 1960-е годы Ле Зуан сумели последовательно нанести поражение двум западным державам - сначала Франции, затем Соединенным Штатам. Они понимали то, что, судя по всему, сегодня понимает и Тегеран: агрессор, пришедший издалека, каким бы могущественным он ни был, устает от войны раньше, чем народ, воюющий у себя дома и считающий эту войну вопросом выживания.
Еще в 1946 году Хо Ши Мин сказал французским колонизаторам фразу, ставшую квинтэссенцией всей антиколониальной стратегии XX века: "Вы можете убить десять наших людей за каждого убитого нами вашего, но даже при таком соотношении вы проиграете, а мы победим". Это была не риторика отчаяния, а холодный расчет. Хо говорил не о математике потерь, а о политике стойкости. Он понимал, что в затяжной войне решает не только соотношение погибших, но и способность общества принять цену борьбы.
Ту же линию Хо и Ле Зуан проводили в отношении Джонсона. Они снова и снова отвергали все более отчаянные призывы Вашингтона к переговорам. Сегодня Тегеран, по сути, делает с Трампом нечто похожее: не спешит, не отвечает тогда, когда от него ждут ответа, не дает американскому президенту возможности представить происходящее как дипломатическую победу.
В письме Джонсону в 1967 году Хо Ши Мин ясно заявил, что не станет рассматривать возможность переговоров до "безусловного прекращения американских бомбардировок и всех иных актов войны". Он добавил, что "вьетнамский народ никогда не подчинится силе, он никогда не примет переговоры под угрозой бомб". Это была формула политического сопротивления: сначала прекращение давления, потом разговор. Сначала признание невозможности принудить, потом дипломатия.
Именно такой подход сегодня демонстрирует Иран. Военная сила США не исчезла, американская авиация и флот по-прежнему способны наносить колоссальный ущерб. Но политический эффект этих ударов становится все менее очевидным. Бомбардировки могут разрушать объекты, но не обязательно ломают стратегическую волю государства, если его руководство готово платить высокую цену за сопротивление.
В 1960-е годы Джонсон регулярно выходил из себя на военных совещаниях, пытаясь понять, почему Ханой не сдается. Почему усиление авиаударов не приводит к капитуляции? Почему операция Rolling Thunder, задуманная как инструмент давления, не заставляет северновьетнамских лидеров сесть за стол переговоров на американских условиях? В какой-то момент Джонсон сказал министру обороны Роберту Макнамаре: "Не думаю, что они когда-нибудь сдадутся". В этой фразе была не только раздраженность, но и позднее прозрение. Он начинал понимать, что столкнулся не просто с армией, а с политической волей, которую нельзя уничтожить количеством сброшенных бомб.
В случае с Ираном наблюдается та же логика. Да, появились признаки того, что Трамп назвал "серьезно расколотым" иранским руководством. Да, удары могли нанести тяжелый урон отдельным структурам, командным центрам, инфраструктуре и персоналиям. Но это не означает, что Тегеран готов принять американский диктат. Напротив, публичная линия иранского руководства стала еще более демонстративной.
Спикер парламента Мохаммад Багер Галибаф заявил, что Тегеран "не примет переговоров под тенью угроз". Эта фраза почти дословно перекликается с логикой Ханоя времен войны во Вьетнаме. Иран говорит Вашингтону: вы не можете сначала бомбить, а потом требовать, чтобы мы пришли на переговоры в качестве побежденной стороны.
На этой неделе иранские переговорщики оставили Трампа и вице-президента Джей Ди Вэнса в Белом доме в тревожном ожидании телефонного звонка, который так и не поступил. В дипломатии такие жесты имеют значение. Иногда молчание становится формой давления не менее эффективной, чем заявление. Тегеран показал, что не собирается играть по графику, составленному Вашингтоном.
Более того, Галибаф, которого принято считать более умеренным, чем командиров Корпуса стражей исламской революции, фактически контролирующих военную сторону конфликта, заявил, что Тегеран использует прекращение огня для подготовки к тому, чтобы "раскрыть новые карты на поле боя". Это не язык капитуляции. Это язык стороны, которая воспринимает паузу не как поражение, а как оперативную возможность.
Ответ Трампа 21 апреля выглядел показательно. Он написал в Truth Social, что "продлит прекращение огня до тех пор, пока их предложение не будет представлено". В переводе с дипломатического языка на политический это означает одно: Иран сумел навязать Вашингтону темп. Теперь уже не Трамп диктует сроки, а Тегеран заставляет американского президента ждать.
Это и есть та точка, где военная мощь начинает сталкиваться с политической реальностью. Можно уничтожать ракеты, склады, катера, пусковые установки. Можно объявлять о победах. Можно демонстрировать карты пораженных целей. Но если противник не соглашается на ваши условия, не спешит к столу переговоров и использует паузу для перегруппировки, то вопрос о победе становится крайне спорным.
"Спустя пятьдесят лет после завершения Вьетнамской войны США вновь повторяют эту историю в войне с Ираном", - заявил Хай Нгуен, сооснователь и директор Global Vietnam Wars Studies Initiative при Гарвардской школе Кеннеди.
Его оценка важна именно потому, что он говорит не о внешних совпадениях, а о структуре асимметричной войны. "В асимметричной войне, как и в случае с вьетнамцами во время Вьетнамской войны, у иранцев есть преимущества, которые американцы не в состоянии до конца осознать", - сказал Нгуен. "Они понимают, что США могут сбросить тысячи тонн бомб, но у них нет терпения выдержать затяжную войну. Как и вьетнамские революционеры, иранцы, похоже, готовы вести долгую войну ценой огромных национальных жертв. Иными словами, Иран понимает ахиллесову пяту США".
Это, пожалуй, главный нерв всей ситуации. Ахиллесова пята США не в нехватке оружия. Не в слабости армии. Не в отсутствии технологий. Она в ограниченности политического терпения. Американские администрации редко проигрывают такие войны на поле боя в классическом смысле. Они проигрывают их в Вашингтоне, в Конгрессе, на рынках, в телевизионных студиях, в рейтингах одобрения, в партийных расчетах и в общественном восприятии бессмысленности конфликта.
Именно поэтому бывший посол США при НАТО Иво Даалдер написал в своем блоге: "Вот так выглядит капитуляция". Его формулировка предельно жесткая, но она отражает тревогу части американского истеблишмента. "Именно Трамп хотел прекращения огня, видя, что дальнейшая эскалация не заставляет Иран уступить, и опасаясь экономических и политических последствий продолжения войны. Если теперь Трамп продлит прекращение огня на неопределенный срок, Иран это вполне устроит. Сейчас все преимущества на стороне Ирана, а не Трампа. Единственная карта президента США - возобновление войны, которой он сам не хочет. Между тем все остальные карты находятся в руках Ирана".
Эта мысль разрушает официальную картину победы. Если у президента США остается только один инструмент - снова начать войну, которую он сам не хочет продолжать, - значит, его свобода маневра резко сократилась. А если противник это понимает, то он может использовать само нежелание Вашингтона возвращаться к масштабной эскалации как рычаг давления.
Даже после уничтожения значительной части своего руководства Исламская Республика сохраняет контроль над доступом к Ормузскому проливу и, судя по всему, усиливает этот контроль. На этой неделе Иран захватил несколько судов и сумел провести связанные с ним танкеры через американскую блокаду. По данным Financial Times со ссылкой на группу по отслеживанию грузоперевозок Vortexa, к вторнику через блокаду прошли примерно 34 нефтяных танкера, связанных с Ираном.
Это обстоятельство имеет колоссальное значение. Вьетнам мог изматывать США политически и военным сопротивлением, но у Ханоя не было такого мгновенного рычага воздействия на мировую экономику, каким сегодня обладает Тегеран через Ормузский пролив. Иранская стратегия давления не ограничивается фронтом. Она бьет по энергетике, страхованию, морской логистике, ценам на нефть, инфляционным ожиданиям и, в конечном счете, по настроениям избирателей в самих США.
Тем временем директор Разведывательного управления Министерства обороны США, генерал-лейтенант корпуса морской пехоты Джеймс Х. Адамс, признал во время слушаний в Конгрессе, что у Ирана "остаются тысячи" ракет и ударных беспилотников одностороннего действия. CBS сообщила 22 апреля, что на момент начала прекращения огня 8 апреля около половины иранского арсенала баллистических ракет и пусковых установок все еще оставались в целости, как и примерно 60 процентов военно-морского крыла КСИР, используемого для нарушения судоходства в проливе.
Эти цифры плохо сочетаются с триумфальной риторикой Вашингтона. Они показывают, что даже после масштабных ударов Иран не лишился ключевых средств ответного давления. Он сохранил способность угрожать региональной инфраструктуре, морским коммуникациям и энергетическим потокам. И если у противника остаются тысячи ракет и значительная часть военно-морского инструментария, говорить о "подавляющей победе" преждевременно.
Тем не менее министр обороны Пит Хегсет в день начала прекращения огня заявил, что "операция Epic Fury стала исторической и подавляющей победой на поле боя". В этом заявлении слышится знакомая интонация американских войн: громкие слова о решительном успехе, подкрепленные статистикой разрушений, но не обязательно подтвержденные политическим результатом.
Именно здесь возникает самое сильное ощущение исторического дежавю. Ежедневные заявления Хегсета об успехах на поле боя все больше напоминают риторику времен Вьетнама. Он выглядит почти карикатурной версией Роберта Макнамары - того самого представителя поколения "лучших и умнейших", технократа, человека цифр, который годами убеждал американское общество, что США выигрывают войну во Вьетнаме.
Макнамара стал печально известен своей одержимостью "подсчетом тел" и другими статистическими показателями истощения противника. Американская военная машина считала убитых, уничтоженные объекты, захваченное оружие, пройденные мили, сброшенные тонны бомб. Но эти цифры не отвечали на главный вопрос: приближают ли они политическую победу? В итоге выяснилось, что нет. Можно было выигрывать отчеты и проигрывать войну.
Хегсет, которого, как сообщается, сотрудники Пентагона прозвали "Тупым Макнамарой", демонстрирует похожую веру в цифры. Он перечисляет уничтоженные ракеты, пусковые установки, корабли, ликвидированных лидеров и разрушенные объекты. Но в политической войне такие показатели имеют ограниченное значение. Они важны, но они не являются победой сами по себе.
Месяц или два назад подобная статистика могла производить впечатление. Но теперь она все меньше отвечает на вопрос, кто именно контролирует стратегическую динамику. Если Иран продолжает удерживать рычаг Ормуза, если он не идет на переговоры на американских условиях, если он сохраняет значительную часть ударного потенциала, если Трамп вынужден продлевать прекращение огня, то арифметика уничтоженных целей превращается в слабое утешение.
В оценке Парижских мирных переговоров по Вьетнаму в 1969 году Генри Киссинджер сформулировал один из самых точных диагнозов американской стратегической ошибки: "Мы вели военную войну; наши противники вели политическую. Мы стремились к физическому истощению; наши противники добивались нашего психологического изнеможения".
Эта фраза сегодня звучит почти как предупреждение для Вашингтона. США снова рискуют вести войну на уровне техники, тогда как противник ведет ее на уровне политической воли. Америка считает ракеты. Иран считает дни. Америка демонстрирует разрушения. Иран измеряет способность Трампа выдерживать давление. Америка говорит о военном успехе. Иран проверяет, насколько этот успех можно превратить в дипломатические уступки.
Вьетнамцы добились психологического изнеможения Вашингтона раньше, чем американцы смогли добиться достаточного физического истощения Вьетнама. Именно это позволило Ханою занять жесткую позицию на переговорах. Именно это создало ситуацию, при которой Киссинджер незадолго до падения Южного Вьетнама смог произнести свою знаменитую и ложную формулу: "Мир уже близок". Мир действительно был близок - но не тот, который Вашингтон хотел получить.
Похожая динамика может разворачиваться и в отношении Ирана. Главное отличие заключается в том, что Тегеран, в отличие от Ханоя, обладает не только ресурсом политического изматывания, но и инструментом немедленного экономического давления. Закрывая или фактически блокируя Ормузский пролив, иранцы пытаются измотать Трампа быстрее, чем это могли сделать вьетнамцы с Джонсоном. Они ведут не только политическую, но и энергетическую войну.
Этот удар может быть особенно болезненным, поскольку до промежуточных выборов остается всего шесть месяцев. Рост цен на энергоносители, угроза глобальной рецессии, давление на потребителей, нервозность рынков, обвинения со стороны оппонентов - все это способно превратить внешнеполитический кризис в прямую внутриполитическую угрозу для Трампа и его партии.
"Тегеран вполне может делать тот же расчет, который когда-то сделал Ханой: если мы выдержим американское воздушное давление, откажемся от серьезных переговоров и продержимся, общественная поддержка затяжной и нерешительной войны в США со временем будет разрушаться, усиливая давление на Вашингтон и вынуждая его идти на все большие уступки на переговорах", - сказал Брайан ВанДеМарк, историк Военно-морской академии США.
Эта оценка чрезвычайно важна. Война становится не только столкновением армий, но и соревнованием политических календарей. У Ирана календарь стратегический. У Трампа - электоральный. У Тегерана ставка на выживание режима и сохранение суверенного маневра. У Вашингтона - необходимость доказать успех, избежать затяжной войны и не допустить экономического удара перед выборами. Это разные уровни ставки, и именно поэтому более слабая сторона иногда получает преимущество.
Вьетнам нанес Джонсону экономический ущерб, хотя механизм был иным. Рост расходов на войну подрывал бюджетные возможности администрации, вступал в конфликт с программами "Великого общества", способствовал инфляционному давлению и в итоге стал одним из факторов политического краха демократов. Война начала пожирать не только жизни и ресурсы, но и внутреннюю повестку Джонсона.
Иранский рычаг давления потенциально куда более быстрый и глобальный. Ормузский пролив - это не просто географическая точка на карте. Это энергетическая артерия мировой экономики. Любой серьезный сбой в этом районе мгновенно отражается на ценах, логистике, страховании, судоходстве, ожиданиях инвесторов и политических расчетах правительств. Закрытие Ормузского пролива уже названо крупнейшим нарушением поставок нефти в истории и, по оценке Международного валютного фонда, может привести к глобальной рецессии.
Тем не менее фондовый рынок и другие индексы пока сохраняют устойчивость. Трамп также не демонстрирует внешних признаков отступления. Напротив, он старается показать, что располагает временем, уверенностью и контролем над ситуацией. В интервью CNBC 21 апреля он привел сомнительный набор цифр об участии США в прежних войнах, начиная с Первой мировой, и заявил, что находится в нынешнем конфликте всего "пять месяцев", хотя на самом деле речь скорее идет примерно о трех месяцах. "Я бы очень быстро выиграл Вьетнам. Если бы я был президентом, я бы выиграл Ирак за то же время, за которое мы выиграли, потому что, по сути, здесь мы победили", - сказал он.
Эта фраза характерна для Трампа. Он переносит логику личной самоуверенности на войны, которые исторически уничтожали самоуверенность президентов. Вьетнам не был проигран из-за отсутствия решительности в одном кабинете. Ирак не стал катастрофой только потому, что кто-то недостаточно громко заявил о победе. Афганистан не превратился в двадцатилетнюю ловушку из-за дефицита лозунгов. Эти войны провалились потому, что американская мощь не смогла преобразовать военный успех в устойчивый политический результат.
И пока в случае с Ираном мало что указывает на реальную победу. Тегеран не капитулировал. Его военный потенциал не уничтожен полностью. Ормуз остается рычагом давления. Переговоры не идут по американскому сценарию. Прекращение огня продлевается не как результат победной дипломатии, а как вынужденная пауза. Иран, судя по всему, не считает себя побежденным. А в политике войн это имеет решающее значение.
Перед нами до боли знакомая стратегическая ошибка великих держав, когда они вторгаются или втягиваются в конфликт с очередной меньшей страной, рассчитывая быстро навязать ей свою волю. Вашингтон уже пережил это после 11 сентября - в Афганистане и Ираке. Каждый раз начальный военный успех создавал иллюзию управляемости. Каждый раз казалось, что главное уже сделано. Каждый раз затем выяснялось, что самая трудная часть начинается после первых победных заявлений.
Администрация Трампа, безусловно, понимает тень Ирака и Афганистана. Поэтому она подчеркивает, что президент стремился избежать новой трясины и, по возможности, не допустить развертывания сухопутных войск. Но проблема в том, что трясина не всегда начинается с ввода пехоты. Иногда она начинается с политической невозможности выйти из конфликта без потери лица. Иногда - с прекращения огня, которое приходится продлевать потому, что возобновлять войну слишком опасно, а закончить ее на своих условиях не получается.
В Афганистане, еще до ухода США после мучительной двадцатилетней попытки усмирить страну, талибы любили повторять: "У вас есть часы, а у нас есть время". Это выражение стало формулой всех асимметричных войн против великих держав. Часы - это техника, графики операций, бюджетные циклы, телесводки, сроки выборов. Время - это терпение, укорененность, готовность ждать и способность превратить чужую спешку в собственное оружие.
Общая нить, связывающая Вьетнам, Ирак и Афганистан, заключается именно в этом: национальное сопротивление - будь то Вьетконг, иракские джихадисты или талибы - часто способно переждать и пережить даже самого могущественного иностранного противника. Не потому, что оно сильнее в военном смысле. А потому, что его ставка выше, горизонт длиннее, а порог боли иной.
Как отметил Нгуен, "после войны Макнамара сказал, что одной из причин поражения американцев во Вьетнаме было то, что они не понимали долгой истории борьбы Вьетнама против вторжений". Это признание применимо не только к Вьетнаму. Великие державы часто ошибаются, когда смотрят на другие общества через призму собственных краткосрочных расчетов. Они видят режимы, армии, объекты, лидеров, инфраструктуру. Но не всегда видят историческую память, национальную гордость, религиозную мобилизацию, чувство осажденной крепости и способность общества терпеть то, что в Вашингтоне считают невозможным для терпения.
В июне прошлого года, после участия Трампа в короткой американо-израильской кампании против иранских ядерных объектов, Вэнс, известный своим скептическим отношением к таким конфликтам, сформулировал то, что назвал "доктриной Трампа". По его словам, она состоит из трех пунктов. Первое - сформулировать ясный американский интерес, в данном случае не допустить появления у Ирана ядерного оружия. Второе - попытаться решить проблему максимально энергичной дипломатией. Третье - если дипломатия не сработала, применить подавляющую военную мощь, решить проблему и "убраться оттуда к черту" до того, как конфликт станет затяжным.
На бумаге эта доктрина выглядит жестко, рационально и даже соблазнительно. Но в реальной политике она сталкивается с главным вопросом: что значит "решить проблему"? Разрушить объекты - не значит ликвидировать программу. Убить командиров - не значит уничтожить государственную волю. Нанести удар - не значит добиться капитуляции. Выйти до превращения конфликта в затяжной - легко сказать, но трудно сделать, если противник не признает поражения и продолжает держать в руках ключевые рычаги давления.
В данном случае Трамп не сформулировал ясной конечной цели. Он говорит о недопущении ядерного оружия у Ирана, но не ясно, каким именно политическим соглашением, механизмом контроля, гарантиями и уступками это должно быть оформлено. Если ему все же удастся усадить Тегеран за стол переговоров, все больше похоже на то, что США придется принять компромиссы, напоминающие ядерную сделку 2015 года, заключенную при президенте Бараке Обаме.
Именно это особенно болезненно для Трампа. Он сам отменил ту сделку, превратив ее в символ слабости прежней администрации. Теперь же реальность может вынудить Вашингтон вернуться к похожей логике: ограничение, контроль, инспекции, поэтапные уступки, дипломатический торг. И это будет трудно представить как грандиозную победу, если итог окажется вариацией соглашения, которое Трамп когда-то отверг.
Особенно острым остается вопрос о почти готовом для создания бомбы обогащенном ядерном материале Ирана. Предыдущее соглашение требовало от Тегерана вывезти из страны 98 процентов этого материала. Теперь Трамп продолжает утверждать, что Иран передаст свой ядерный материал, тогда как Тегеран заявляет, что не давал такой уступки. Это не техническая деталь, а центральный вопрос всей дипломатической архитектуры. Без решения этой проблемы любая договоренность будет выглядеть шаткой. Но навязать Ирану полную сдачу материала после того, как он выдержал удары и сохранил рычаги давления, будет крайне сложно.
"Когда интерес более сильной державы ограничен, часто происходит так, что слабый побеждает сильного, потому что более сильная сторона достигает своего порога отказа от борьбы раньше, чем более слабая", - сказал отставной полковник армии США С. Энтони Пфафф, стратег Атлантического совета.
Это, возможно, самая трезвая формула нынешнего кризиса. США могут быть сильнее Ирана почти по всем военным параметрам. Но если для Вашингтона эта война - один из многих внешнеполитических кризисов, а для Тегерана - вопрос выживания режима, национального достоинства и регионального статуса, то баланс решимости может оказаться не в пользу сильнейшего.
"Именно это я вижу в нынешнем противостоянии", - добавил Пфафф. "Даже если мы предъявим Тегерану разумные, с его точки зрения, требования, у него все равно есть стимул держаться и требовать большего".
И в этом заключается главная опасность для Трампа. Иран может не стремиться к быстрой победе. Ему достаточно не проиграть быстро. Ему достаточно пережить первую волну ударов, сохранить инструменты давления, не дать Вашингтону красивой картинки капитуляции и дождаться, пока американская политика начнет работать против самой войны. Именно так слабая сторона превращает время в оружие.
Поэтому вопрос сегодня не в том, стал ли Иран уже "новым Вьетнамом". Вопрос в другом: не вошли ли США в ту самую стратегическую зону, где военное превосходство перестает автоматически превращаться в политический результат? Если да, то Трамп сталкивается не просто с Ираном. Он сталкивается с одной из самых старых истин мировой политики: войны великих держав против упрямых, укорененных и готовых к жертвам противников редко заканчиваются так быстро и красиво, как это обещают их архитекторы.