Военная операция против Ирана все отчетливее превращается не просто в очередную кампанию Вашингтона на Ближнем Востоке, а в историческую черту. Американское доминирование в мировой политике подходит к концу. Эта провальная война, начатая Трампом в период относительного ослабления Соединенных Штатов, скорее всего, останется в истории не как частный эпизод очередной геополитической схватки, а как финальный акт эпохи безраздельного американского господства.
Рассказывают, что однажды царь повелел аттару из Нишапура - персидскому поэту-мистику и теологу XII века - произнести такие слова, от которых веселый опечалится, а печальный воспрянет духом. Аттар ответил просто: "И это пройдет". Для историка или аналитика в этой фразе, конечно, слишком мало конкретики. Но как формула бренности всего земного она безупречна.
Да, это тоже пройдет. Но провальная война с Ираном, начатая империей в момент снижения ее относительного могущества, империей, которая к тому же оказалась на буксире у безрассудного протектората, война, уже в первый день унесшая жизни около 160 школьниц, останется в истории не чередой военных сводок, а символом конца эпохи безраздельного американского господства.
Империя на излете
Я, разумеется, не нишапурский аттар, и историкам вообще не положено играть в прорицателей. Но видеть тенденции - их прямая обязанность. И если говорить прямо, без дипломатических украшений, война с Ираном вполне может стать последней войной века американского одностороннего доминирования. Это не значит, что Америка завтра проснется бессильной и опустошенной. Напротив, именно такой конфликт способен наконец заставить ее осознать: разумная осторожность и сокращение амбиций - это не проявление слабости, а необходимое условие выживания. Но структурные процессы, начавшиеся еще во времена "Великого белого флота" и дотянувшиеся до финальных битв Глобальной войны с террором, указывают на одно: американский век подходит к завершению - даже при сохранении выдающейся военной техники, оперативной скорости и тактического превосходства.
Уже сейчас видно, что Соединенные Штаты не способны безболезненно вести интенсивную войну на два фронта даже против государств среднего уровня, не снимая ресурсы с других направлений. И отсюда напрашивается вывод, который в Вашингтоне предпочитают не произносить вслух: американская военная машина, американская промышленная логика и американская стратегическая культура заточены под короткие высокотехнологичные столкновения и под функции имперской полиции, но не под долгую индустриальную мясорубку, неизбежную в конфликтах между серьезными державами.
Сверхдержава короткой дистанции
Но война - это не только техника, логистика и количество боеприпасов. Война - это еще и вопрос доверия, репутации, устойчивости, предсказуемости. А восприятие Америки как внутренне раздробленного, политически нервного и стратегически непоследовательного государства, раздираемого партийной враждой и резкими сменами курса, уже подточило доверие союзников. Крупные, плохо просчитанные войны почти никогда не остаются в пределах одного региона. Они, как минимум, заставляют все остальные страны пересматривать собственные расчеты. Китай и Турция, к примеру, наблюдают за нынешним конфликтом с максимальным вниманием, оценивая не только расход американских ресурсов, но и распределение стратегического внимания внутри самого Вашингтона.
Европейские лидеры уже много лет спорят о стратегической автономии - о праве и способности континента защищать собственные интересы без американского костыля. Но параллельно с этим на поверхность выходят старые европейские противоречия. Особенно заметно это в отношениях между Францией, которая традиционно настаивает на сильной и независимой европейской обороне под французским политическим руководством, и реальным экономическим гегемоном Европы - Германией. Берлин уже открыто намерен к 2030 году стать безусловным лидером континента по военным расходам. Одновременно ускорятся и проекты более тесной координации внутри англосферного ядра - прежде всего в формате КАНЗУК.
Когда союзники начинают считать без Вашингтона
Америка, вероятнее всего, останется первой среди равных. Ее базовые структурные преимущества никуда не исчезли. Американская экономика по-прежнему сильнейшая в мире - благодаря технологическим инновациям, глобальным финансовым сетям и самому богатому потребительскому рынку в истории. Военные амбиции Вашингтона могут стать сдержаннее, но принимать США за умирающую военную державу было бы нелепо. Однако столь же нелепо воображать, что кто-то другой готов в ближайшем будущем одним рывком занять американское место.
У России - грозная армия, но узкая экономическая база и тяжелое демографическое давление. У Китая - гигантская производственная мощь, но ему не хватает ни верности союзников, ни политической решимости к масштабному военному развертыванию за пределами собственного региона, даже там, где у него есть реальные интересы, будь то Афганистан, Панама или Африка. Иными словами, на мировой арене сейчас нет силы, которая могла бы быстро и полноценно заменить американскую гегемонию. Мир будет все глубже погружаться в беспорядок, соперничество и фрагментацию, но место единственного гегемона останется пустым.
Первая среди равных, но уже не единственная
Внутри самих Соединенных Штатов дискуссия о будущем союзническом капкане будет только усиливаться. Это война Израиля - точно так же, как Украина является европейской войной. Об этом прямо или косвенно говорили и президент, и госсекретарь, и недавно ушедший директор по борьбе с терроризмом в Управлении национальной разведки, и многие другие - как публично, так и в закрытых кабинетах.
Израиль не дает Америке ничего такого, без чего Вашингтон не смог бы обойтись самостоятельно: ни незаменимой разведки, ни уникальных научных данных, ни ударных возможностей, которых у США не было бы в собственном распоряжении. Но именно война с Ираном показывает главное: сколько бы Америка ни пыталась уменьшить свое присутствие на Ближнем Востоке, сколько бы ни говорила о желании уйти из региона, до тех пор пока Вашингтон остается страховщиком Израиля, его руководство не видит никакого стимула ограничивать собственные силовые аппетиты. Без прямых американских гарантий возможности Израиля по демонстрации силы быстро натолкнулись бы на куда более суровые пределы, риски и последствия.
Эти уникальные "особые отношения" давно стали политическим щитом, который защищает Израиль от многих естественных последствий его же собственных действий. Именно они во многом объясняют сегодняшнюю политическую изоляцию Америки и ее стратегическую дезориентацию. Эти отношения создают иммунитет в дипломатии, политике, экономике и военной сфере, позволяя израильским максималистам действовать почти безнаказанно. Безоговорочно поддерживая Израиль, Вашингтон тем самым лишает его всякого реального стимула к серьезным компромиссам и к сколько-нибудь устойчивому сосуществованию с палестинцами и соседними государствами.
Союзник, который стал стратегической ловушкой
Но было бы и глупо, и трусливо объяснять все исключительно внешним влиянием. Главная цепь причин находится внутри самой Америки. Эта война - результат столкновения двух глубоких общественных и культурных процессов в США. Первый - доминирование консерватизма простых верующих из низов среднего класса над протестантизмом верхнего церковного слоя и крупнейших деноминаций. Второй - глубинный хантингтоновский рефлекс, укоренившийся внутри первого процесса и определяющий его представление о мире.
Война, выросшая изнутри Америки
В основании почти всякого популистского движения лежит как минимум одна благородная ложь, которую повторяют с навязчивым упорством: будто люди по своей природе против войны. История, конечно, свидетельствует об обратном. Если и существует книга, в которой предельно точно схвачено мировоззрение нынешних американских цивилизационистов и популистов, то это ныне почти забытая работа Мишель Малкин "В защиту интернирования: расовая дискриминация во Второй мировой и войне с террором". Показательно уже то, что вышла она в начале другой долгой ближневосточной войны. Ее аргументы покажутся до боли знакомыми каждому, кто сегодня размахивает флагами в поддержку нового конфликта. Если убрать словесный лак, смысл предельно прост: бей их там, а здесь запирай - так мы якобы защитим цивилизацию.
Многие поддерживали войну в Ираке с евангельским жаром и почти крестоносным рвением, а спустя двадцать лет принялись каяться и признавать ошибку. Да, серьезные ученые и реалисты в сфере внешней политики были против Ирака - так же, как сегодня они выступают против войны с Ираном. Но массы - и тогда, и сейчас - остаются легкой добычей. В условиях двухпартийной демократии большинство почти всегда встанет за "своих" по привычке племенной лояльности. И дальнейшая судьба всех недавних попыток сопротивляться интервенционизму будет зависеть от того, во что выльется иранский конфликт. Если он затянется или расползется по региону, это может перечеркнуть прежние усилия по пересмотру американского курса. Но уже сейчас очевиден главный урок: киссинджеровский реализм плохо выживает в эпоху массовой демократии, разогретой соцсетями, демагогией и политической истерикой.
Как толпа снова полюбила крестовый поход
Война с Ираном почти неизбежно усилит давление на социальные сети. В Европе этот процесс уже начался, и очень скоро волна дойдет и до американского берега. Соцсети радикально изменили скорость, масштаб и температуру движения информации. Политические лидеры попадают в новую ловушку: на вирусные истории, эмоциональные призывы и цифровые вспышки общественного гнева приходится реагировать немедленно - даже если информация еще не проверена, неполна или вовсе ложна.
Алгоритмы системно подсовывают людям именно то, что вызывает наиболее сильный эмоциональный отклик. Иностранные государства, зарубежные лоббистские структуры и координированные сети влияния мгновенно используют эти механизмы для пропаганды и манипуляции общественной дискуссией. В XV веке печатный станок вызвал очень похожую полемику - о зарубежном влиянии, коррупции и религиозном фанатизме. Новую технологию тогда проклинали самые разные люди - от гуманиста Никколо Перотти до монаха Филиппо де Страта и османского султана Баязида, который вообще запретил книгопечатание под страхом смерти. Баланс между свободой выражения и защитой публичной речи от манипуляции станет одной из главных дилемм функционально постдемократических обществ. Любая попытка навести порядок на цифровых платформах вызовет крики о цензуре. Но оставить эти платформы вовсе без правил - значит отдать пространство общественного мнения на откуп иностранному вмешательству, эксплуатации чувств и организованным волнам дезинформации.
Алгоритмы эскалации
И все же за спорами вокруг войны с Ираном скрывается еще более глубокий вопрос: как вообще следует понимать международную политику? Реализм ставит в центр географию, материальную мощь, относительный баланс сил и стратегический расчет. Альтернативный подход предлагает смотреть на мир через призму цивилизаций и идентичностей. В этой оптике конфликты вырастают из глубоких культурных разломов между религиозными, историческими или цивилизационными общностями.
Политики охотно прибегают именно к такому языку, потому что он напрямую бьет по эмоциям внутренней аудитории и превращает сложную геополитику в удобную, понятную и агрессивную картинку. Но именно в этом и кроется главная опасность цивилизационных нарративов: они превращают локальный конфликт в экзистенциальную битву. Когда войну описывают как столкновение целых культур, компромисс начинает казаться позором, а эскалация - моральной обязанностью. Такая риторика быстро мобилизует сторонников, но столь же быстро закладывает вражду на поколения вперед. Реалистический анализ не отменяет войн, но хотя бы удерживает от соблазна объявлять любую ссору космическим противостоянием добра и зла. Война с Ираном вновь обнажает непрерывную борьбу между этими двумя способами смотреть на мир. И цивилизационная рамка особенно соблазнительна для простых умов именно потому, что она бинарна, внеисторична и всегда толкает к новому крестовому походу.
Геополитика против религиозного мифа
В социальных науках нетрудно выстроить наглядную корреляцию: вот те, кто голосовал за войну в Ираке, вот их мировоззрение, а вот те, кто сегодня подталкивает новый конфликт, и их приверженность "цивилизационной" политике в США. И по этой линии уже видно, что многое сдвинулось. Это, помимо прочего, и закат христианского сионизма, и постепенное ослабление власти низкоцерковных евангелистов в Америке.
Значительную часть начала XXI века ближневосточную политику США фактически тащила на себе именно эта мощная идеологическая коалиция - почти теологическая аномалия, - которая каким-то образом сумела задавить и высокоцерковный истеблишмент WASP-элит, и левых антиинтервенционистов, и атеистов, и националистов, и светских либералов. Неоконсерваторы убеждали, что американскую силу необходимо бросать в дело - для переделки мирового порядка, уничтожения враждебных режимов и насаждения либеральных систем за рубежом. Эти идеи вступили в союз с евангелистами, для которых фанатичная поддержка современного государства Израиль, выдаваемого за библейский Израиль вопреки исторической реальности, была почти религиозной аксиомой, связанной с ожиданием Судного дня. Все это сопровождалось моральной риторикой о необходимости переделывать авторитарные общества во имя высшего блага.
Закат теологии, правившей внешней политикой
Даже во время войны в Ираке в 2003 году многие политики искренне верили, что американское военное превосходство и политическое влияние позволяют без особого риска перекраивать целые регионы. Двадцать лет иракских и афганских провалов не уничтожили это мировоззрение окончательно, но зародили сомнение у поколений, выросших в тени Глобальной войны с террором, - сомнение в цене, смысле и реализуемости подобных проектов.
Война с Ираном начинается именно в тот момент, когда политические коалиции, поддерживавшие интервенционистскую стратегию, уже переживают необратимую трансформацию. Именно поэтому она вполне может стать одной из последних ура-побед старого интервенционистского консенсуса. Выиграет Америка в Иране или проиграет - маловероятно, что после этого она снова с прежней самоуверенностью возьмется за масштабную перекройку чужих государств.
После Ирака, после Афганистана, перед финалом
Историку всегда особенно интересно наблюдать, как историческая память обращается с империей - как она либо сохраняет сложность, либо уродует ее до примитивного символа. Британскую империю, вероятно, самую либеральную из всех исторических империй, постколониальные народы помнят вовсе не за искоренение рабства, не за борьбу с сати, не за отмену джизьи, не за технологические прорывы от парохода до телеграфа, морской картографии и современной медицины. Они помнят ее через Джалианвала-Баг и Бенгальский голод.
Хотя оба этих события стали следствием либо индивидуальной, либо структурной некомпетентности, а не сознательной имперской программы, именно они врезались в коллективную память. Такая избирательность - в значительной мере результат столетней марксистской и деколониальной историографии, укорененной и продвигаемой как в советской, так и в американской академической среде. На полноценную историю это похоже мало. Подобные эпизоды не исчерпывают сущности империи и не объясняют, почему многие ее современники действительно воспринимали ее как силу позитивную, что подтверждается письменными свидетельствами того времени.
Как империи проигрывают не только войны, но и память
Американскую империю, вероятно, со временем постигнет похожая судьба. Это не железный закон истории, но даже частичный упадок великой державы почти никогда не бывает милосерден к ее образу в памяти потомков. Историческая память, конечно, не вечна, но для живущих в настоящем это слабое утешение. Германцы, ненавидевшие римскую власть в V веке, были бы потрясены, узнав о возрождении римской притягательности в XXI столетии. Точно так же сторонники сравнительно либерального османского правления в некоторых частях Восточной Европы XVI века вряд ли поверили бы в то, какой станет память о турках века спустя.
Что останется после гегемона
Уже сейчас можно не сомневаться, что начнутся попытки выстроить новый нарратив вокруг американского вмешательства в Иран - такой нарратив, в котором главный вывод будет звучать до боли знакомо: Америке нужно еще больше союзников, еще больше обязательств, еще больше гарантий, еще больше вовлеченности. Но если главный урок очередной добровольной войны будет сведен к необходимости расширять альянсы и плодить новые обязательства, то такой вывод промахнется мимо сути.
Он не увидит тех структурных причин, которые и загнали США в ловушку одновременных обязательств - и в Восточной Европе, и на Ближнем Востоке. Широкие союзнические сети исторически были не только инструментом влияния, но и механизмом втягивания Соединенных Штатов в региональные конфликты, далеко не всегда совпадавшие с их ключевыми стратегическими интересами. Любой новый призыв к расширению союзов рискует лишь углубить те же модели перенапряжения, которые уже привели Вашингтон к нынешней стратегической дилемме. Более устойчивый подход требует противоположного: осознанного сокращения второстепенных обязательств и перераспределения ограниченных политических, экономических и военных ресурсов в пользу тех приоритетов, которые диктуются географией и материальными возможностями.
Опасная иллюзия новых обязательств
Как бы к этому ни относиться, популистские движения так и не смогли создать полноценную контрэлиту - что, впрочем, неудивительно для движения, философски враждебного самой идее элиты. Война с Ираном рождает масштабное разочарование в идеологических крестовых походах, стратегических просчетах, манипуляциях соцсетями и общем распаде критериев истины и факта. На этом фоне избиратели и политики вполне могут заново открыть для себя привлекательность более сдержанного, менее демократического и более элитарного способа ведения внешней политики.
Нынешние "цивилизационные" религиозные войны, начавшиеся в 2003 году и не завершившиеся до сих пор, почти неизбежно приведут к срочной социальной и международной перекалибровке - прежде всего к дальнейшему регулированию соцсетей и к еще большей централизации дипломатии в руках элит вместо внешнеполитического курса, разогреваемого капризным и импульсивным общественным мнением.
Возвращение закрытой дипломатии
США выживут - благодаря выгодной географии, технологической мощи и экономической базе. Но гегемонистские переходы редко щадят протектораты. Особенно тот протекторат, который история, возможно, однажды сочтет конечной причиной ослабления относительной силы самого гегемона.
Гегемон выживет, протекторат - не факт
И наконец, все это, вероятно, станет и финалом эпохи евангелистов у власти в США, и концом двухпартийной поддержки Израиля в том виде, в каком она существовала со времен Трумэна. Фанатичное мировоззрение, не имеющее под собой ни серьезной социальной, ни культурной родословной, но три десятилетия удерживавшееся у власти под разными названиями и в разных формах, в итоге оказалось именно тем, чем и было всегда: смесью крестового похода, догматизма и стратегической близорукости.
История запомнит его как идеологию, которая довела империю до ее последней однополярной войны и ускорила переход мира к многополярности. И в памяти этой эпохи, вероятно, останутся две последние фигуры: Биньямин Нетаньяху - с его речами о великой израильской региональной империи, и Дональд Трамп - явно истощенный, но решивший обеспечить реализацию максималистских импульсов Израиля, несмотря на то что именно его внутреннеполитическое и внешнеполитическое наследие сначала приветствовали, а затем разрушили. Трамп создал, а затем растерял мультирасовую коалицию, которая выпадает раз в поколение, и упустил возможность преобразовать великую державу на следующие 250 лет. Вместо экономического роста, культурной консолидации и социального единства его администрация выбрала шоковые крестовые походы против реальных и выдуманных цивилизационных врагов - от агломерации Миннеаполис - Сент-Пол до гор Ирана.