Прошел уже месяц с того дня, как смерть Али Хаменеи подвела черту под целой исторической эпохой в жизни Ирана. Но политический смысл этой утраты не только не ослаб, а, напротив, стал еще яснее. Сегодня главный вопрос заключается уже не в том, как ушел человек, десятилетиями державший в руках всю вертикаль власти, а в том, что остается после него. Исламская Республика вступила в период жесткой внутренней перегруппировки, когда борьба идет не за траурный ритуал, а за перераспределение реальной силы, полномочий и будущего курса государства.
Хаменеи был не просто верховным лидером. Он был тем узлом, на котором держалась вся система - от духовной легитимации режима до его силового каркаса, от внешнеполитической стратегии до механизма подавления внутреннего недовольства. Если Хаменеи основал Исламскую Республику, то именно Хаменеи довел ее до той жесткой, милитаризированной и идеологически замкнутой формы, в которой она существовала последние десятилетия. Именно при нем Корпус стражей исламской революции окончательно превратился в главную опору режима, а ставка на региональное влияние, ядерные амбиции и конфронтацию с Западом стала не эпизодом, а основой государственной линии.
Формально вопрос о преемнике был решен быстро: Совет экспертов передал пост Моджтабе Хаменеи. Но скорость назначения не означает устойчивости системы. Напротив, за внешней демонстрацией преемственности все отчетливее проступает реальность: после ухода Али Хаменеи в Иране возник не просто кадровый переход, а глубокий кризис центра власти. Он был последней фигурой, способной удерживать баланс между конкурирующими группировками режима. Теперь этот баланс разрушен, и борьба за будущее Ирана вступает в открытую фазу.
На данный момент лучшие стартовые позиции у сил, связанных с Корпусом стражей исламской революции, включая и самого Моджтабу Хаменеи. Это самая мощная вооруженная структура страны, обладающая и ресурсами, и организационной дисциплиной, и механизмами принуждения. А значит, именно она способна в наибольшей степени навязать обществу свою волю. Для Ирана это тревожный сценарий. Руководство КСИР в основном состоит из жестких идеологических ястребов, для которых состояние осажденной крепости не проблема, а естественная среда существования. Если именно они окончательно закрепят за собой власть, Тегеран и дальше будет рефлекторно враждебен и к Израилю, и к США, и к любым продемократическим силам внутри страны.
Но этот исход вовсе не предрешен. Политика Корпуса наглядно доказала свою несостоятельность: она не обеспечила ни безопасность государства, ни достойную жизнь гражданам. Для реформаторов внутри режима это давно тупик, а самих реформаторов в иранской системе достаточно много - от действующих чиновников до бывших президентов. При определенном стечении обстоятельств именно они могут попытаться переориентировать страну на менее конфронтационный курс. Если им удастся повлиять на государственную линию, режим, возможно, будет готов обменять ядерные амбиции и региональную агрессию на экономическую передышку, развитие и частичную нормализацию.
Однако путь прагматиков крайне тяжел. В отличие от сторонников жесткой линии, у них почти нет силового ресурса. К тому же они давно подорвали доверие общества - где-то соглашательством, где-то трусливым молчанием, а где-то и прямой поддержкой жестокого подавления протестов. И все же нынешний хаос может сыграть им на руку. У умеренных и реформаторски настроенных фигур есть главное: управленческий опыт и понимание того, как вывести страну из состояния распада. Они могут воспользоваться тем, что удары США и Израиля серьезно проредили ряды непримиримых силовиков. Но для этого им придется обратиться не к аппаратным интригам, а к самому иранскому обществу - к уставшим, раздраженным, измотанным людям, которым нужно предложить не очередную лозунговую конструкцию, а обещание более мирного, более свободного и более благополучного будущего.
Смотреть на трон
Али Хаменеи вовсе не был человеком, которому изначально предписывалось стать верховным лидером. Во время революции он был одним из многих учеников Рухуллы Хомейни. Он оставался духовным деятелем среднего уровня, больше увлеченным политикой, чем богословской глубиной, а потому явно не отвечал тем высоким религиозным критериям, которые Хомейни публично предъявлял к будущему руководителю государства. Тем не менее Хаменеи быстро обзавелся сильными союзниками, сумел вырасти политически и в 1981 году стал президентом. Но тогда президентство имело второстепенное значение: при харизматической абсолютной власти Хомейни эта должность не определяла курс страны. Настоящим доверенным лицом основателя республики был Акбар Хашеми Рафсанджани, спикер парламента.
Впрочем, сама логика власти Хомейни заключалась в том, чтобы отстранять всех, кто мог бы бросить вызов его религиозному авторитету. Великий аятолла Казем Шариат-Мадари был лишен должности главы семинарии в Куме и фактически отправлен под домашний арест. Та же судьба политического устранения постигла и изначально назначенного преемника Хомейни - аятоллу Хусейна Али Монтазери, чьи взгляды были заметно более умеренными. Монтазери открыто спорил с верховным лидером по ряду вопросов, в том числе протестовал против казни тысяч политических заключенных в конце ирано-иракской войны. В итоге к 1989 году, когда здоровье Хомейни резко ухудшилось, выяснилось, что в системе попросту нет фигуры, которая одновременно обладала бы нужной религиозной легитимностью, правильной политической позицией и достаточной поддержкой среди ключевых элит. Тогда под задачу преемственности переписали конституцию: теперь верховным лидером мог стать и духовный деятель более низкого ранга - если он поддерживает исламский строй и разбирается в геополитике страны. Именно эта поправка и открыла дорогу Хаменеи.
Но даже после этого его путь наверх не был прямым. Главным претендентом многие считали именно Рафсанджани. Более того, он вполне мог бы добиться этого поста, если бы сам не решил, что после смерти Хомейни реальная власть переместится из кабинета верховного лидера в президентскую администрацию. Иными словами, он недооценил будущую политическую тяжесть должности, уступив ее своему союзнику. Рафсанджани не только не мешал Хаменеи, но и активно продвигал его кандидатуру перед Советом экспертов и самим Хаменеи.
После смерти Хомейни 3 июня 1989 года эта комбинация сработала: уже на следующий день Хаменеи был утвержден верховным лидером, а вскоре президентом стал Рафсанджани. Однако тот просчитался. Вместо того чтобы стать бесспорным хозяином Ирана, он столкнулся с усиливающимся соперником. Между ними быстро началась борьба за то, кто на самом деле будет определять курс послевоенной страны.
Поначалу преимуществом обладал Рафсанджани. Он был, пожалуй, самым способным и самым изощренным политиком из поколения учеников Хомейни. У него была программа восстановления разрушенной экономики и инфраструктуры. У Хаменеи, напротив, не было ни яркой программы, ни прочной общественной легитимности. Если Хаменеи поднялся на вершину, возглавив революцию, а Рафсанджани пришел к власти через выборы, то Хаменеи оказался на троне благодаря аппаратной договоренности. За ним не стояла народная воля.
Но именно это заставило его искать силу, которая компенсировала бы дефицит легитимности. И такой силой оказался КСИР. Корпус тоже нуждался в новом стратегическом союзе. Он помог Хомейни расправиться с соперниками после революции, но разрушительные последствия войны с Ираком подорвали его позиции, а Рафсанджани уже стремился ограничить его влияние. Хаменеи, напротив, сделал ставку на расширение роли Корпуса. Он поддержал его внутреннюю идеологическую программу, основанную на консервативной исламизации общества, усилил политический вес его командиров и открыл им больший доступ к государственным рычагам. В ответ КСИР начал использовать свою силовую мощь против реформаторов и всех, кто был связан с альтернативными центрами влияния, включая сторонников Рафсанджани. Когда тот покинул президентский пост после двух сроков, сама должность уже была заметно опустошена.
К началу нового тысячелетия союз Хаменеи и Корпуса окончательно закрепил господство жесткой линии в Тегеране. КСИР подавлял студенческие выступления и протесты за реформы, блокировал реальные преобразования при президенте Мохаммаде Хатами, а позднее оттеснил даже Махмуда Ахмадинежада, несмотря на его принадлежность к тому же лагерю, когда тот попытался вернуть исполнительной власти самостоятельность. Реальный центр власти окончательно сместился туда, где находились Хаменеи и Корпус.
Иллюзия величия
Этот союз был прочен не только потому, что обе стороны разделяли консервативно-исламистское видение внутреннего устройства страны. Их объединяла еще и общая картина мира. И Хаменеи, и КСИР стремились превратить взгляды Хаменеи на международную политику в постоянную основу внешнего курса Ирана. В этой картине мира Соединенные Штаты были главным врагом исламской цивилизации, а Израиль - ключевым проводником американского влияния. Отсюда вытекали и стратегические цели: «освобождение Иерусалима», то есть разрушение Израиля как еврейского государства, и подрыв международного порядка, возглавляемого США.
На первых порах этот проект пробуксовывал. Война с Ираком истощила Иран и затормозила экспорт исламской революции. Девяностые годы прошли под знаком внутренних проблем, а внешняя деятельность КСИР сводилась в основном к терактам и скрытым операциям. Но после американских вторжений в Афганистан в 2001 году и в Ирак в 2003-м ситуация резко изменилась. Оба конфликта оказались затяжными, хаотичными и крайне удобными для внешнего вмешательства. А Иран, имея общие границы с обоими государствами, оказался в идеальном положении, чтобы встроиться в этот хаос. КСИР быстро запустил сеть скрытых операций. В Афганистане он играл сразу на нескольких полях, но в итоге поддержал отдельные силы Талибана, снабжая их деньгами и оружием. В Ираке Тегеран создавал и укреплял новые милиции, ориентированные на борьбу с американским присутствием. После ухода войск США в 2011 году эти связи никуда не исчезли, и Иран превратился в сильнейшего внешнего игрока в Багдаде.
Успех в Афганистане и Ираке стал моделью для дальнейшей экспансии. Когда в 2010-х годах регион захлестнула «арабская весна», а за ней последовали новые конфликты и обвалы государственных систем, КСИР снова использовал нестабильность как окно возможностей. Иран вмешался в Сирии, спасая режим Башара Асада от падения, а затем помог хуситам укрепиться в Йемене.
Параллельно Хаменеи последовательно вел страну к тому, чтобы Иран стал крупной военной державой. Режим вкладывал огромные средства в ракеты и беспилотники, способные угрожать противникам на расстоянии. Шло и ускоренное освоение технологий обогащения урана. Тегеран продолжал отрицать стремление создать ядерное оружие, а Хаменеи даже издал религиозное постановление, запрещающее его. Но фактическое развитие ядерной программы давно выходило за рамки гражданских нужд. Как минимум, Иран получил все необходимое, чтобы в случае политического решения быстро приблизиться к созданию бомбы.
Какое-то время эта стратегия действительно давала результат. К началу 2020-х годов Иран стал доминирующим политическим игроком на значительной части Ближнего Востока - от Ирака до Ливана и Йемена. Эта экспансия еще сильнее усилила позиции КСИР внутри самой системы, превратив его в главный голос по вопросам внешней политики. Более того, разросшаяся инфраструктура безопасности позволила Корпусу контролировать огромные сегменты экономики.
Но цена оказалась чудовищной. Военные расходы высасывали ресурсы, которые могли быть направлены на развитие страны и благополучие людей. Ядерная и ракетная программы привели к жестким американским санкциям. Экономика начала деградировать, инфляция рванула вверх. Общество все чаще выходило на улицы - в 2009 году, затем волнами с 2017 по 2022 год, а затем вновь в декабре и январе.
Постепенно к внутреннему кризису добавились и внешние поражения. После атаки ХАМАС на Израиль 7 октября 2023 года израильское руководство отбросило прежнюю осторожность в отношении иранской инфраструктуры влияния. В течение следующих двух лет удары обрушивались на «Хезболлу», позиции КСИР в Сирии и хуситов. Затем последовали удары по объектам ПВО, площадкам ракетного производства и, при участии США, по значительной части иранской ядерной инфраструктуры. Наконец, в феврале 2026 года Израиль и Соединенные Штаты нанесли новый удар, в результате которого были убиты Хаменеи и другие ключевые фигуры режима, а военный и силовой аппарат Ирана оказался тяжело подорван.
Кризис веры
Смерть Хаменеи открыла окно перемен, но первым ее последствием стало не ослабление, а усиление КСИР. К моменту своей гибели Хаменеи оставался последним человеком, способным ограничивать аппетиты Корпуса. Да, силовики почти всегда добивались своего, но все же существовал центр, который мог их притормозить. Теперь такого центра почти не осталось. Даже если Моджтаба Хаменеи удержится на троне, а американские источники на момент написания текста утверждают, что он ранен, сам институт верховного лидера уже вряд ли сможет играть прежнюю роль. Новый лидер, скорее всего, будет не контролером Корпуса, а его политическим продолжением.
Это означает и дальнейшее обесценивание выборных институтов. При Али Хаменеи исполнительная власть хотя бы эпизодически могла спорить с КСИР. Именно так произошло, когда президент Хасан Роухани, несмотря на недовольство Корпуса, сумел заключить ядерную сделку с США в 2015 году. Но нынешний президент Масуд Пезешкиан куда слабее и куда уязвимее.
Поэтому наиболее вероятный сценарий для Ирана сегодня - это авторитарное государство под фактическим военным контролем, прикрытое теократической фигурой во главе. Такой режим почти неизбежно останется агрессивным. КСИР по-прежнему состоит в основном из представителей жесткой линии, а значит, он и дальше будет стремиться к конфронтации с Израилем и Соединенными Штатами, одновременно направляя остатки национальных ресурсов на восстановление военной машины. В поисках поддержки эта группа, скорее всего, будет опираться на Китай и Россию.
Но и у этого курса есть пределы. Пекин и Москва заняты собственными проблемами и не могут без оглядки делать ставку на Иран, особенно учитывая их отношения с арабскими государствами, раздраженными иранскими действиями. Вряд ли они помогут Тегерану вернуть прежний масштаб влияния. К тому же Иран банально разорен. Он не способен одновременно быстро восстановить армию, отстроить подземную инфраструктуру для продолжения ядерной программы и вооружить заново региональных прокси. А пока режим будет держаться за привычную логику агрессии и отказа от компромисса, он будет лишь провоцировать новые удары извне. Риторика «сопротивления» может согревать аппарат, но она не отвечает на главный вопрос: что делать с глубочайшим отчуждением общества и с неизбежностью новых вспышек внутреннего недовольства. Чтобы сохраниться, режиму придется и дальше делать ставку на насилие.
У обычных иранцев до сих пор не было настоящего защитника внутри власти.
Для КСИР это не проблема. Руководство Корпуса волнует не благополучие страны и не судьба ее граждан, а лишь сохранение собственной власти на собственных условиях. Их политическая энергия питается ненавистью к США и Израилю, и после войны эта ненависть только усилилась. Но внутри режима есть и другие силы - те, кто понимает, что продолжение прежнего курса ведет не к спасению, а к новой катастрофе. Среди них и Пезешкиан. В марте, на фоне войны, он просил КСИР работать вместе с правительством над тем, как предотвратить экономический крах послевоенного Ирана. По данным IranWire, когда один молодой офицер Корпуса отмахнулся от этих опасений и заметил, что постоянное чрезвычайное положение даже выгодно режиму, потому что тогда никто не рискнет выражать недовольство, президент не выдержал. «Это не ответ, - заявил он. - Что же, после войны нам нужно будет убить еще одну волну протестующих? Это вы называете планированием?»
Разумеется, оттеснить КСИР от власти будет чрезвычайно трудно. Но, как ни парадоксально, нынешний кризис сделал Корпус одновременно сильнее и уязвимее. Его относительное влияние в системе выросло, но абсолютная мощь сократилась. Именно политика Корпуса подвела Иран к грани поражения, опустошила экономику и настроила против режима огромные массы населения. Это стоило КСИР значительной части политического капитала внутри самой системы. А смерть Хаменеи, дав Корпусу дополнительную свободу рук, одновременно лишила его главного покровителя.
Кроме того, у Корпуса могут возникнуть и чисто кадровые проблемы. Война серьезно проредила его ряды, в том числе убив многих наиболее опытных фигур. Между тем значительная часть прагматически или реформаторски настроенных политиков уцелела. Это и Пезешкиан, и Роухани, и Хатами - по-прежнему самая заметная фигура реформаторского лагеря. Потенциально сюда же относится и Ахмадинежад, который после окончания своего президентства неожиданно превратился в критика статус-кво и оказался фактически изолирован. Даже удары по Ирану, возможно, помогли ему выйти из этой изоляции. Наконец, существуют и фигуры, формально близкие к жесткой линии, но не лишенные прагматизма, например спикер парламента Мохаммад Багер Галибаф, давно пытающийся показать себя прежде всего эффективным менеджером.
Все эти люди - не романтики и не идеалисты, а опытные аппаратные игроки. Но именно они могут воспользоваться тем, что режим стал менее монолитным. Они могли бы сплотить отдельные сегменты государства, за кулисами собрать поддержку новому курсу и одновременно обратиться к обществу. Если они сумеют предложить внятный план стабилизации экономики, снижения напряженности и смягчения социального давления - причем не в логике разрушения системы, а в логике ее сохранения через перемены, - игнорировать их КСИР будет гораздо труднее.
Перемены, в которые можно поверить
Есть, однако, еще одна сила, способная принудить Тегеран к повороту, - это сами иранцы. Именно они являются главным источником подлинной национальной легитимности. До сих пор внутри власти у них не было настоящего представителя, но, возможно, именно сейчас у кого-то из системных игроков впервые появляется шанс выступить в этой роли. Более того, самый реальный способ либо обойти КСИР, либо заставить его отступить - это обратиться напрямую к обществу.
Прошлые протестные волны не принесли серьезных реформ. Но в Иране по-прежнему существуют группы, обладающие реальным влиянием. Это, например, базарии - мелкие и средние торговцы, которые составляют небольшую часть населения, но контролируют традиционную экономику и значимые городские пространства. В первые десятилетия существования Исламской Республики они были одной из ключевых опор режима, однако годы экономического разложения сильно ослабили эту связь. Схожее положение и у профсоюзов, и у профессиональных объединений, особенно в энергетике и транспорте. Если базарии и организованные трудовые группы сумеют выступить вместе, они способны парализовать значительную часть экономики через забастовки и бойкоты.
Не менее важен и фактор молодежи. У нового поколения нет никакой сакральной связи с революцией 1979 года. Для них режим - это не история освобождения, а привычная среда коррупции, насилия и унижения. Их взросление прошло на фоне войн, лишений и несвободы. Именно молодые чаще всего становились лицом протестов и именно они жестче всего ощущали на себе репрессивную машину государства. И в то же время это самая политически заряженная часть общества. Любой политик, который сумел бы по-настоящему заговорить с этим поколением, получил бы миллионы убежденных сторонников.
Если прагматикам или реформаторам удастся укрепиться у власти, будущее Ирана действительно может стать иным. Их приоритетом, скорее всего, стало бы восстановление экономики и расширение общественной базы режима. А это неизбежно подтолкнуло бы их к поиску выхода из бесконечной конфронтации с Вашингтоном. Такой курс мог бы принять форму либо большого соглашения с Соединенными Штатами, либо серии последовательных компромиссов - сначала по ядерной теме, затем по военным и внешнеполитическим вопросам в обмен на смягчение санкций. Для иранского общества это было бы, возможно, первым за долгое время основанием для надежды.
Соединенным Штатам в этой ситуации следовало бы помогать усилению более прагматичных сил не только через устранение их противников из лагеря жесткой линии. Вашингтону стоило бы разговаривать со всеми, кто готов к диалогу. Уже сам факт прямого канала связи с США усилил бы влияние умеренных фигур внутри иранской системы. Кроме того, можно было бы предложить Тегерану ограниченные, адресные стимулы - например, частичное смягчение санкций в обмен на готовность к компромиссам по ключевым направлениям. Даже более умеренные представители режима вряд ли примут максималистские требования Америки, но на постепенные шаги они, вероятно, способны. В перспективе такой процесс мог бы затронуть не только ядерную тему, но и более широкие вопросы внешней и военной политики. Параллельно Вашингтон мог бы добиваться расширения социальных свобод и прекращения преследования религиозных меньшинств - шагов, которые снизили бы уровень внутреннего напряжения в самом Иране.
Конечно, и это не панацея. Прагматики внутри режима вовсе не демократы, а вполне системные фигуры, и за катастрофическое состояние страны ответственны не только ястребы, но и те, кто долгие годы сосуществовал с ними. Однако, несмотря на все удары, режим в Иране не рухнул. И никакой готовой жизнеспособной альтернативы, способной немедленно его заменить, пока нет. Именно поэтому наиболее реалистичный способ изменить Тегеран к лучшему - работать с теми, кто находится внутри системы, но понимает необходимость перемен. Они знают механику власти изнутри. Они умеют действовать в ее логике. И после десятилетий почти полного господства ультраконсерваторов у них, возможно, впервые появляется реальный шанс повернуть страну в другую сторону.