На протяжении всей войны с Ираном публичные формулировки Вашингтона менялись, сдвигались, уточнялись и нередко противоречили друг другу. Но одна линия оставалась почти неизменной: президент США Трамп раз за разом возвращался к тезису, что ключевая задача заключается в том, чтобы не допустить появления у Тегерана ядерного оружия.
Именно в этой логике и рассматривается один из самых жестких и опасных сценариев - не просто нанесение ударов по инфраструктуре, а физическое изъятие иранских запасов обогащенного и высокообогащенного урана.
Речь идет не о символической акции и не о разовом военном эпизоде. Это был бы чрезвычайно сложный, многоэтапный, технически изнурительный и политически рискованный замысел, сопряженный с необходимостью глубоко проникнуть на иранскую территорию, закрепиться в нескольких точках, обеспечить охрану, расчистку, идентификацию, погрузку и вывоз опасного материала, причем все это - под угрозой прямого боестолкновения.
Позиция президента США по этому вопросу в последние дни заметно колебалась. 29 марта он заявил, что Иран должен передать Соединенным Штатам свой высокообогащенный уран, иначе страну ждут катастрофические последствия. Эта риторика звучала как ультиматум: либо Тегеран расстается с материалом, который может стать основой для дальнейшего движения к ядерному оружию, либо сталкивается с уничтожающим военным давлением.
Однако уже 31 марта тональность изменилась. Прозвучал сигнал, что сам запас урана якобы не является немедленным приоритетом, поскольку он находится слишком глубоко под землей и после прошлогодних ударов по иранским ядерным объектам считается труднодоступным и относительно защищенным. При этом американская разведка, как сообщалось, исходит из того, что доступ к этому материалу для Ирана все же не закрыт окончательно. Иными словами, даже если объект завален, даже если инфраструктура повреждена, даже если удары были мощными, это еще не означает, что сам материал безвозвратно утрачен.
Трамп не стал окончательно закрывать тему возможной операции. Он дал понять, что решение еще не принято и что война, с точки зрения Вашингтона, не может считаться завершенной, пока Соединенные Штаты не убедятся в неспособности Ирана создать ядерное оружие. 1 апреля в интервью он и вовсе заявил, что Иран якобы уже не способен получить такую возможность, а сам уран находится так глубоко, что на данном этапе перестает быть первостепенной заботой. Одновременно был сделан акцент на спутниковом контроле: США, по его словам, будут постоянно наблюдать за ситуацией.
Но сама постановка вопроса ясно показывает: тема никуда не исчезла. Она остается на столе. И именно это делает обсуждение подобной операции столь важным. Потому что одно дело - разрушить объект с воздуха. Совсем другое - попытаться войти внутрь, расчистить завалы, найти конкретные контейнеры, убедиться, что речь идет именно о нужном материале, обеспечить его безопасную транспортировку и вывести все это с территории страны, обладающей еще не исчерпанным военным потенциалом.
Возможно, тех сил, которые США уже перебрасывают в регион, в теории хватило бы для проведения операции по вывозу запасов обогащенного урана, хранящегося на предприятиях в Исфахане и Натанзе. Именно эти объекты подверглись ударам в ходе летней 12-дневной войны. Но сама по себе достаточность численности еще ничего не решает. В подобных сценариях критичны не только количество личного состава и уровень его подготовки, но и возможность удерживать пространство, перекрывать подступы, прикрывать воздух, обеспечивать инженерное сопровождение и не допускать срыва операции в первые же часы.
Ранее сообщалось, что в обмен на смягчение или отмену санкций Вашингтон выдвигал Тегерану комплекс жестких требований, в числе которых назывались ликвидация ядерного потенциала, уничтожение трех ключевых объектов в Натанзе, Исфахане и Фордо, а также передача обогащенного урана под контроль МАГАТЭ. Это само по себе показывает, что вопрос уже давно вышел за рамки обычного спора о центрифугах или о темпах обогащения. Речь идет о борьбе за сам физический контроль над материалом, который считается сердцевиной всей проблемы.
По сообщениям американской прессы, Дональд Трамп рассматривает возможность военной операции по вывозу этого урана. Такой рейд оценивается как исключительно сложный и, вероятнее всего, потребовал бы присутствия американских войск на территории Ирана в течение нескольких суток, а возможно и дольше. Уже это обстоятельство меняет сам характер обсуждаемого сценария. Это не точечный налет и не демонстрация флага. Это потенциальное начало операции с признаками ограниченной наземной кампании.
До июньской операции считалось, что у Ирана имеется более 400 килограммов высокообогащенного урана с содержанием 60 процентов, а также почти 200 килограммов материала с уровнем обогащения 20 процентов, который сравнительно легко может быть доведен до оружейного уровня в 90 процентов. Эти цифры и делают проблему столь острой. Пока сохраняются такие запасы, стратегическая неопределенность никуда не исчезает. Даже если часть инфраструктуры разрушена, сам материал остается фактором будущего риска.
При этом по открытым данным трудно с уверенностью сказать, где именно находится этот уран, в каком он состоянии, насколько глубоко он скрыт, перемещался ли он после ударов и какие объемы могли сохраниться под завалами. Это одна из ключевых причин, почему вся операция выглядела бы крайне опасной. Американским военным пришлось бы действовать не в ситуации полной ясности, а в условиях неполной информации, где любая ошибка в оценке местоположения, объема или состояния груза может привести к затягиванию миссии, потере темпа и переходу от четкого плана к импровизации под огнем.
Согласно имеющимся оценкам, значительная часть запасов, несмотря на удары, вероятнее всего, сохранилась в подземной части комплекса в Исфахане. Но нет полной уверенности, что весь материал сосредоточен только там. Часть могла остаться в других местах, включая Натанз. Это обстоятельство само по себе превращает любую потенциальную операцию в крайне неудобную задачу. Если необходимо работать не по одной точке, а сразу по нескольким объектам, если часть урана скрыта в одном месте, а часть - в другом, если реальная конфигурация подземной инфраструктуры после бомбардировок изменилась, то операция перестает быть линейной. Она превращается в разветвленную кампанию с элементами штурма, инженерной разведки, противоминной работы, логистического сопровождения и постоянного прикрытия.
Такой сценарий невозможно представить как краткий рейд в стиле "вошли, взяли, ушли". Здесь нет места киношной простоте. Если входы в подземные галереи завалены, их сначала придется расчищать. А расчистка - это тяжелая техника, время, шум, уязвимость, необходимость охраны периметра, подавления возможных атак, организации воздушного прикрытия и обороны от дронов, ракет и наземных контрударов. Нельзя просто направить небольшую группу спецназа, которая за час проникнет на объект и вынесет опасный материал. Масштаб задачи требует совсем иной архитектуры.
Фактически подобная операция потребовала бы предварительного подавления ПВО, нейтрализации охраны и создания постоянного купола прикрытия над районом действий. Далее понадобился бы полевой аэродром либо захват уже существующей площадки, пригодной для приема авиации и переброски техники. Затем - собственная система ПВО, наземное охранение, инженерные подразделения, способные вести расчистку, резку, вскрытие и укрепление проходов, а уже после этого - группы, которые смогут спуститься в подземные уровни, обнаружить контейнеры, проверить их состояние и организовать вывоз. То есть речь шла бы не об одной операции, а о целой цепи последовательно связанных военных действий, где провал любого звена обрушивает весь план.
Для начала потребовалось бы закрепиться в районе проведения операции. Затем - обеспечить безопасность вокруг объекта и маршрутов снабжения. Потом - доставить инженерную технику, способную разбирать завалы, пробивать проходы, извлекать контейнеры и готовить их к эвакуации. Следом - подвести специалистов, которые смогут установить, что перед ними действительно нужный материал, в каком он состоянии, нет ли повреждений, утечек, не заминированы ли подходы. После этого - организовать транспортировку в специальных контейнерах, рассчитанных на опасный груз.
Отдельная проблема - сама география. Если речь идет об Исфахане, то для полноценной операции необходим либо захват близлежащего аэродрома, либо создание временной площадки, пригодной для приема транспортной авиации и техники. В теории можно использовать расположенную неподалеку авиабазу Бадр, но это уже автоматически выводит операцию на новый уровень риска, поскольку объект такого значения сам по себе потребует захвата, удержания и обороны. А если задача распространится на Натанз и тем более на Фордо, который укрыт глубоко под горным массивом, сложность возрастет многократно. Тогда речь будет идти уже не о локальной спецоперации, а фактически о широкой наземной кампании с высокой вероятностью затягивания.
Даже элитные подразделения не смогли бы провести подобную миссию в одиночку. Им потребовались бы крупные силы обеспечения: авиация, десантные компоненты, инженерные части, саперы, специалисты по транспортировке опасных материалов, системы радиоэлектронной борьбы, противоракетное прикрытие, постоянная разведка в режиме реального времени и, вероятно, значительный контингент обычных войск для удержания района и отражения возможных контратак. Это уже не точечное действие, а полноценная военная архитектура, в которой спецназ - лишь одно из звеньев.
Дополнительная трудность заключается в том, что удары по объектам не упростили задачу, а во многом ее усложнили. Если раньше подземный комплекс представлял собой известную инфраструктуру, пусть и хорошо защищенную, то после бомбардировок он мог превратиться в частично разрушенную систему пустот, завалов, обрушенных входов и деформированных помещений. Это значит, что планировать действия по заранее подготовленным схемам становится гораздо труднее. Войска могут столкнуться не с тем объектом, к которому готовились, а с хаотичным подземным лабиринтом, где любая ошибка инженерного расчета способна обернуться потерей времени, людей и контроля над ситуацией.
Если же операция затронет не только Исфахан, но и другие объекты, такие как Натанз и Фордо, причем последний спрятан глубоко под горой, то уровень сложности и трудности резко возрастает.
Хотя центральную роль в операции по захвату высокообогащенного урана, учитывая требуемую степень специальной подготовки, должно было бы сыграть Объединенное командование специальных операций США, курирующее самые элитные спецподразделения американской армии, одной лишь этой структуры для подобной миссии было бы недостаточно, несмотря на все ее возможности.
Операция могла бы потребовать участия элементов практически всех подразделений, входящих в это командование, включая «Дельту», DEVGRU, ранее известную как SEAL Team 6, весь 160-й авиационный полк специальных операций, известный как «Ночные охотники", а также, вероятно, весьма значительные обычные силы для координации района.
Разрушение иранских ядерных объектов американскими и израильскими ударами еще сильнее осложняет подготовку. Даже если задействованные подразделения провели большую подготовительную работу, скорее всего, они тренировались на целых макетах иранских объектов, а не на обрушенных конструкциях.
Может случиться так, что они туда доберутся, пробьются с боем внутрь, а потом будут вызывать «Seabees», то есть, боевых инженеров ВМС США. Инженеры вообще могут оказаться главным фактором успеха или провала этой миссии.
Отдельная проблема - транспортировка самого урана, который хранится в цилиндрах, напоминающих баллоны для акваланга, и который нужно будет поместить в специальные транспортные контейнеры, возможно, под входящим огнем. Участвующие в операции военнослужащие, безусловно, были бы обеспечены защитным снаряжением и обучены обращению с опасным материалом, но это «совсем не означает, что все пройдет гладко».
Не менее сложен вопрос самой перевозки урана. Материал хранится не в виде открытого металлического вещества, а в форме химического соединения - гексафторида урана. Это означает, что главная опасность здесь связана не столько с сильным радиационным воздействием, сколько с высокой токсичностью и химической активностью вещества. Следовательно, потребуются средства химзащиты, тщательно отработанный порядок обращения с контейнерами, строгий контроль герметичности и очень аккуратная погрузка. Радиационная угроза в таком случае не является главным фактором риска для личного состава, но химическая опасность и вероятность аварийного повреждения емкостей превращают этап эвакуации в отдельную сложнейшую задачу.
Иран, даже после серьезных потерь, сохраняет значительный военный ресурс. Его стратегические возможности ослаблены, но далеко не исчерпаны. Корпус стражей исламской революции и регулярная армия способны организовать сопротивление, перегрузить район операции массированным присутствием, создать угрозу окружения или навязать изматывающие бои. Кроме того, Тегеран вполне понимает, какие именно объекты могли бы стать целью США. А значит, в случае ожидания такой операции он заранее выстроит эшелонированную оборону, усилит прикрытие, подготовит засадные группы, ударные средства и сценарии разрушения либо перемещения материалов.
На этом фоне неизбежно возникает главный вопрос: оправдывает ли цель риск. Формально логика сторонников операции выглядит понятно. Пока обогащенный и высокообогащенный уран существует, окно возможностей для возобновления иранской ядерной программы остается открытым. Если война завершится, а этот материал сохранится и в будущем снова окажется доступен Тегерану, тогда спустя какое-то время Иран сможет вернуться к восстановлению программы. Знания, кадры, технологическая база и научная школа не исчезают от воздушных ударов. Разрушить объект можно. Уничтожить накопленный опыт - нет.
С другой стороны, цена такого решения очевидна. Это был бы крайне опасный ввод американских сил вглубь Ирана с непредсказуемыми последствиями. Даже если операция завершится формальным успехом, никто не может гарантировать, что она не перерастет в более широкую сухопутную войну, не повлечет тяжелые потери, не вызовет региональную эскалацию и не затянет США в новый крупный конфликт на Ближнем Востоке.
У Вашингтона, впрочем, остается и другой путь - попытаться добиться передачи этого материала дипломатическим давлением. Белый дом уже не раз давал понять, что хотел бы включить вопрос обогащенного урана в пакет возможного урегулирования. Но проблема в том, что Тегеран до сих пор отклонял американские предложения, а сама перспектива политического соглашения остается крайне туманной. Более того, Вашингтон уже обозначил и другие возможные варианты давления, включая удары по энергетической инфраструктуре Ирана и даже возможность захвата острова Харк - ключевого узла иранского нефтяного экспорта, через который проходит до 90 процентов вывоза сырой нефти.
Это означает, что тема изъятия урана существует не в вакууме, а внутри более широкой логики принуждения. Если дипломатия рухнет окончательно, Белый дом может вернуться к самой жесткой опции - физическому захвату материала. И тогда США придется решать не только военную, но и историческую задачу: как не просто ударить по ядерной программе, а буквально вынуть ее наиболее опасный элемент из-под земли на территории противника.
При этом сама ситуация после прошлогодних ударов остается двусмысленной. Да, иранская инфраструктура понесла тяжелый ущерб. Да, возможности по обогащению урана, как считается, резко сократились. Да, Тегеран в данный момент не рассматривается как сторона, уже ведущая активное производство оружейного материала в прежнем режиме. Но все это не равнозначно окончательному решению проблемы. Пока сохраняется сам запас, пока остается научная база, пока у государства есть политическая воля, окно для возврата остается приоткрытым.
В этом и заключается ключевой нерв всей истории. Воздушные удары способны затормозить программу, разбить ее инфраструктуру, оттянуть сроки, создать хаос, обрушить цепочки снабжения. Но если конечная цель - гарантированно исключить возможность появления у Ирана ядерного оружия, одного разрушения бетона и металла может оказаться недостаточно. Тогда на повестке возникает куда более тяжелый вопрос: готов ли Вашингтон пойти дальше и превратить войну дистанции в войну физического вторжения ради сотен килограммов материала, лежащего под камнем, сталью, землей и огнем.
Именно поэтому возможная операция по изъятию иранского урана выглядит не как эффектный жест силы, а как один из самых опасных сценариев всей нынешней ближневосточной эскалации. Это не демонстрация решимости, а проверка пределов американской воли, военной логистики и политической готовности платить высокую цену за попытку окончательно закрыть иранский ядерный вопрос.