28 февраля 2026 года Ближний Восток вошел в новую фазу большой войны. После ударов США и Израиля по иранской территории Тегеран ответил не только по Израилю и американским объектам, но и по пространству, которое еще недавно пытался удержать в режиме напряженного, но все же управляемого сосуществования. Под огнем оказались Катар, ОАЭ, Кувейт, Бахрейн, Саудовская Аравия, Иракский Курдистан, а затем в орбиту кризиса все глубже втянулись Иордания, Оман, Кипр, Турция и Ливан. Этот виток войны очень быстро вышел за рамки схемы "Израиль - Иран" и превратился в многоуровневый региональный кризис с ударами по базам, энергетике, авиации, портам, водной инфраструктуре и транспортным узлам.
Иранская ставка была понятна, но в то же время глубоко ошибочна. В Тегеране, судя по всему, исходили из логики асимметричного принуждения: если невозможно немедленно остановить превосходящего противника, нужно сделать войну слишком дорогой для всех остальных, превратить ее в кризис мировой энергетики, воздушного сообщения и региональной стабильности. Для этого и были задействованы не только удары по американским базам, но и атаки по гражданской инфраструктуре соседних государств. Под удар попали аэропорты, нефтяные объекты, порты, энергетическая и водная инфраструктура. И здесь Тегеран допустил главный просчет: он попытался экспортировать страх, но вызвал не капитуляцию соседей, а их политическую ярость и инстинкт коллективной обороны.
Масштаб ударов: не эпизод, а системное давление на весь Залив
Сами цифры показывают, что речь шла не о демонстрации, а о массированной кампании. Только ОАЭ зафиксировали 196 баллистических ракет, 1072 беспилотника и 8 крылатых ракет. Катар сообщил о 101 баллистической ракете, 39 беспилотниках и 3 крылатых ракетах. Бахрейн заявил об уничтожении 74 ракет и 123 дронов. Кувейт сообщил о перехвате 178 баллистических ракет и 384 беспилотников. Совокупно по пяти арабским государствам Залива речь уже шла как минимум о 380 ракетах и более чем 1480 беспилотниках.
Это уже не "сигнал", не "ответный жест" и не "ограниченная демонстрация воли". Это попытка перегрузить региональные системы ПВО, навязать соседям ощущение постоянной уязвимости и перевести войну из военной плоскости в сферу ежедневного паралича. Особенно важно, что под удар попали не только базы, где размещены американские силы, но и гражданские цели. Удар по опреснительной установке в Бахрейне, то есть по объекту, критически важному для снабжения населения водой, наглядно показывает характер иранской стратегии. Иран бил по самому уязвимому месту монархий Залива: по их репутации безопасных узлов мировой экономики. Аэропорт можно закрыть на часы или сутки, базу можно усилить, но имидж пространства, где безопасно жить, работать, инвестировать и строить планы, восстанавливается годами.
Ормуз: главная артерия мировой энергетики
Смысл иранской стратегии невозможно понять без Ормузского пролива. Это не просто узкий морской коридор, а крупнейший энергетический рычаг планеты. Через Ормуз в 2024 году проходило около 20 миллионов баррелей нефти в сутки, то есть примерно пятая часть мирового потребления жидких углеводородов. Через тот же маршрут шло около 20 процентов мировой торговли сжиженным природным газом. Главным бенефициаром и одновременно главным заложником этого коридора является Катар.
Как только пролив оказался под угрозой, война моментально превратилась из региональной в глобальную. Судоходные компании и трейдеры начали пересчитывать риски, страховые ставки пошли вверх, суда стали скапливаться у портов, а энергетические рынки реагировали не только на цену нефти, но и на цену самой нестабильности. Иран в этот момент вступил в конфликт уже не только с США, Израилем и арабскими соседями, но и с логикой мировой торговли как таковой.
Да, Саудовская Аравия и ОАЭ имеют частичные обходные возможности. Имеющаяся трубопроводная инфраструктура Саудовской Аравии и ОАЭ теоретически дает около 2,6 миллиона баррелей в сутки мощности для обхода Ормуза, если использовать свободный ресурс. Саудовская восточно-западная нефтепроводная система при необходимости может быть расширена примерно до 7 миллионов баррелей в сутки. Но даже это не отменяет масштаба проблемы. Это всего лишь частичное смягчение, а не полноценная альтернатива. Для Катара ситуация куда тяжелее, потому что его газовая экспортная машина почти полностью завязана именно на морской путь через Ормуз.
Почему Катар оказался в самом уязвимом положении
Если смотреть на ситуацию без дипломатических украшений, наиболее болезненный энергетический удар пришелся именно по Катару. QatarEnergy была вынуждена остановить производство СПГ, а на безопасный перезапуск, чтобы не повредить оборудование, требуются недели. Более того, компания начала предлагать в аренду газовозы, уже находившиеся вне Ормуза, на фоне остановки производственных мощностей в 77 миллионов тонн в год. Для мирового газового рынка это событие первостепенной важности.
Катар остается одним из крупнейших экспортеров СПГ на планете. В 2025 году его экспорт составил около 81 миллиона тонн. Через Ормуз в 2024 году шло около 9,3 миллиарда кубических футов катарского СПГ в сутки. По сути, удар по Катару стал ударом по мировому газовому рынку. И это автоматически вывело конфликт далеко за пределы арабского мира. Если учесть, что около 84 процентов нефти и 83 процента СПГ, проходящих через Ормуз, направляются на азиатские рынки, становится очевидно: Тегеран, пытаясь поднять цену войны, рискует озлобить не только арабских соседей, но и крупнейших азиатских потребителей.
Монархии Залива защищают не только территорию, но и свою экономическую модель
Есть фундаментальная ошибка, которую регулярно допускают внешние наблюдатели: Залив по-прежнему рассматривают только через призму нефти. Между тем экономическая модель монархий давно уже не сводится к добыче углеводородов. Да, нефть и газ остаются основой, но поверх них вырос другой, более тонкий и не менее дорогой слой: хабы, логистика, авиация, недвижимость, финансы, ИТ, дата-центры, туризм, суверенные фонды, международные форумы, спорт, сервис, транзит между Европой, Азией и Африкой. В этом смысле Иран атаковал не просто соседние государства, а саму идею Залива как безопасного пространства для капитала.
ОАЭ, Катар и Саудовская Аравия последние годы продавали миру не только нефть, но и доверие. Дубай привлек 40,4 миллиарда дирхамов прямых иностранных инвестиций только за первое полугодие 2025 года и занял первое место в мире по числу новых greenfield-проектов. Международный аэропорт Дубая завершил 2025 год с рекордными 95,2 миллиона пассажиров. Хамад в Дохе обслужил 54,3 миллиона пассажиров. Аэропорты Абу-Даби завершили 2025 год с рекордным трафиком, причем только Zayed International в четвертом квартале провел через себя 8,59 миллиона пассажиров.
Это и есть современный Залив: инфраструктура доверия, а не просто инфраструктура сырья. Когда иранские ракеты идут в сторону этого пространства, они бьют по самой основе всей модели.
То же касается новых отраслей. Только у ОАЭ в пайплайне находилось около 46,1 миллиарда долларов инвестиций в дата-центры, то есть примерно 55 процентов всех планируемых вложений в такую инфраструктуру по линии GCC. Поэтому удары по дата-центрам, энергетике и телекоммуникациям становятся уже не побочным ущербом, а ударом по будущей экономике монархий. Иран хотел поднять ставки для США, но на деле начал разрушать интересы тех арабских государств, которые еще недавно пытались говорить с ним языком осторожной дипломатии.
Почему реакция арабских столиц оказалась такой жесткой
Здесь работает предельно простая логика. Пока Иран оставался угрозой потенциальной, с ним можно было играть в диалог, посредничество, обмен сигналами, ограниченную нормализацию. Но как только он начал наносить удары по городам, аэропортам, НПЗ, водной инфраструктуре и морским путям, он сам перевел себя из статуса "сложного соседа" в статус "прямой угрозы государственному выживанию".
Именно поэтому уже 2 марта США, Бахрейн, Иордания, Кувейт, Катар, Саудовская Аравия и ОАЭ выступили с совместным заявлением, где назвали иранские удары безрассудными и неоправданными, а также подтвердили право на самооборону. В заявлении прямо подчеркивалось, что координация в сфере ПВО и ПРО позволила предотвратить куда большие жертвы и разрушения. Еще важнее другое: 5 марта министры GCC и ЕС провели экстренную встречу и выпустили совместное заявление, осудив иранские атаки против государств Залива и подтвердив солидарность Европы с региональными партнерами. Это уже не просто арабо-американская формула, а гораздо более широкий политический контур.
Даже Оман, который до последнего старался сохранять роль посредника, оказался включен в общий институциональный ответ через рамку GCC, хотя и продолжал делать акцент на дипломатии. Иранская кампания не испугала монархии настолько, чтобы они кинулись уговаривать Вашингтон остановиться. Она заставила их быстро определить, где проходит красная линия.
Саудовская Аравия: от осторожной разрядки к вынужденной жесткости
Эр-Рияд в последние годы последовательно пытался выйти из режима бесконечной конфронтации. После китайского посредничества в 2023 году саудовско-иранские отношения были формально восстановлены. Это не означало доверия, но означало снятие публичной фронтальности. Для наследного принца Мухаммеда бин Сальмана главным приоритетом стали экономическая трансформация, Vision 2030, приток капитала, туризм, мегапроекты, индустриализация и превращение королевства в новый центр арабской экономики.
В 2025 году туризм должен был дать Саудовской Аравии 447,2 миллиарда саудовских риалов, то есть более 10 процентов ВВП, а занятость в секторе должна была достигнуть 2,7 миллиона человек. Стране с такими целями большая региональная война не нужна по определению. Но нынешний кризис вынуждает Эр-Рияд возвращаться к жесткой геополитике. Саудовская Аравия через свои каналы предупредила Тегеран: дальнейшие атаки на ее территорию и нефтяную инфраструктуру могут повлечь ответ, а также более широкое содействие американским операциям. Это крайне важный сигнал. Саудовцы до сих пор предпочитают дипломатию, но дипломатия заканчивается там, где начинаются ракеты по собственной территории.
Иран, по сути, сам разрушил ту ограниченную разрядку, которая с таким трудом выстраивалась после 2023 года.
ОАЭ: удар по самому успешному арабскому проекту стабильности
Если Саудовская Аравия прежде всего считает риски для своей трансформации, то ОАЭ воспринимают нынешний кризис как удар по одной из самых дорогих политико-экономических конструкций современного арабского мира. Эмираты продавали миру не только нефть, но и идею безупречного узла: безопасные финансы, глобальная логистика, элитная недвижимость, открытая деловая среда, технологические парки, авиация, хаб для капитала и для людей. Удары по Дубаю и Абу-Даби в символическом смысле били по сердцу этой модели.
Реакция Абу-Даби поэтому и была столь жесткой и быстрой. ОАЭ вызывали иранского посла, инициировали обсуждения на международных площадках и через свои дипломатические каналы жестко квалифицировали происходящее как агрессию. Для них это не эмоциональный срыв, а защита главного национального актива: доверия глобального капитала. В XXI веке для Эмиратов ракета по гражданскому объекту опасна не только разрушением, но и тем, что она мгновенно конвертируется в переоценку рисков инвесторами, страховщиками, логистическими операторами и туриндустрией.
Кувейт и Бахрейн: малые государства, для которых эта война особенно опасна
Кувейт и Бахрейн гораздо менее защищены структурно, чем Саудовская Аравия или ОАЭ. У них меньше стратегической глубины, меньше альтернативных маршрутов, выше чувствительность к ударам по инфраструктуре и к длительной дестабилизации. Kuwait Petroleum Corporation объявила форс-мажор и сократила добычу нефти на фоне атак и фактической непроходимости Ормуза. Для экономики, производившей около 2,6 миллиона баррелей в сутки еще в феврале, это чрезвычайно серьезный шаг.
Бахрейн, в свою очередь, столкнулся даже с повреждением опреснительной установки. Для островного государства с ограниченными ресурсами воды это уже угроза не только экономике, но и базовой устойчивости. Именно такие государства быстрее всего приходят к выводу, что нейтралитет больше не окупается. Когда вы маленькая монархия, вы можете балансировать между крупными игроками ровно до тех пор, пока никто не начинает целиться в ваши системы жизнеобеспечения. После этого выбор резко сужается.
Оман: последний посредник, которого тоже накрывает волна
Оман до последнего старался оставаться тем, кем он был для региона много лет: тихим переговорщиком, каналом непрямой связи, пространством, где можно снижать градус конфликта без лишнего шума. Именно Маскат вместе с Анкарой пытался предотвратить эту войну. Но нынешняя эскалация показывает, что даже посредник не может бесконечно оставаться вне кризиса, если тот захватывает морские пути и энергетику. Удары по танкерам у оманского побережья и атака на порт Дукм показали: и Оман уже нельзя считать полностью изолированным от пламени.
При этом на фоне закрытия воздушного пространства в других странах именно Маскат временно стал главным авиационным окном региона. Число вылетов из Muscat International Airport заметно выросло, а западные страны использовали Оман как опорную точку для эвакуации граждан. Это очень символично. Пока Иран пытается силой заставить регион разговаривать на своих условиях, именно Оман показывает альтернативную модель: выживает не тот, кто громче угрожает, а тот, кто сохраняет каналы связи. Но если кризис продолжится, даже оманская дипломатическая подушка безопасности может оказаться недостаточной.
Иордания и Иракский Курдистан: периферия, которая давно перестала быть периферией
Война такого масштаба всегда захватывает промежуточные территории. Иордания вновь оказалась в положении государства, над которым летят цели, направленные в сторону Израиля, и которое вынуждено перехватывать ракеты не потому, что хочет участвовать в войне, а потому что иначе их осколки и обломки упадут на ее города. Это означает, что даже страны, не желающие открытого вовлечения, де-факто становятся частью антииранского оборонительного контура.
Иракский Курдистан еще уязвимее. Там сосредоточены и американские объекты, и дипломатические узлы, и силы курдских партий, десятилетиями враждебных Тегерану. Удары по этой зоне имеют двойной смысл: военный, потому что там есть реальные цели, связанные с США и разведкой, и политический, потому что Иран пытается показать, что способен бить по любым очагам потенциальной анти-иранской активности. Но такая политика имеет и обратный эффект: она подталкивает курдские силы к большей координации, а внешних игроков - к мысли, что курдский фактор можно использовать против Тегерана еще системнее.
Курдский фактор: страшный сон не только для Ирана
Накануне войны пять диссидентских курдских группировок объявили о создании Коалиции политических сил Иранского Курдистана, поставив в качестве цели свержение Исламской Республики и право курдов на самоопределение. На бумаге это может казаться грозным инструментом давления на Тегеран. В реальности курдский фактор пугает почти всех вокруг. Он нервирует Турцию, Ирак, Сирию, значительную часть самой иранской оппозиции и даже часть западных столиц, которые слишком хорошо знают, во что превращаются игры с сепаратизмом, если выпустить их из-под контроля.
США и Израиль могут попытаться использовать иранских курдов тактически, чтобы ослабить режим. Но стратегически никто не заинтересован в полноценной детонации курдского вопроса на всем пространстве от Западного Ирана до Северной Сирии. Именно поэтому курдская карта в нынешней войне - инструмент опасный и ограниченный. Да, ею можно шантажировать Тегеран. Да, ею можно отвлекать его силы. Но если эта карта начнет жить своей жизнью, она ударит и по Турции, и по Ираку, и по Сирии, и по самим арабским монархиям, которым не нужен новый региональный хаос после и без того катастрофического разогрева.
Турция: нейтралитет заканчивается там, где ракета идет к твоему небу
Анкара изначально выступала против войны и пыталась удержать пространство для дипломатии. Турция, в отличие от арабских монархий Залива, долгое время сохраняла особую позицию: она член НАТО, на ее территории есть американские объекты, но в то же время она предпочитала не становиться прямой частью антииранского фронта. Однако кризис быстро стал размывать и эту линию. НАТО подняло готовность противоракетной обороны после перехвата ракеты, летевшей в направлении турецкого воздушного пространства. Для Анкары это не просто неприятный инцидент. Это напоминание о том, что география в какой-то момент сильнее дипломатии.
У Турции в этой войне особый страх: курдский фактор и общий распад регионального баланса. Анкаре не нужна победа Ирана, но ей еще меньше нужен хаос в Иране, который оживит трансграничные курдские сюжеты и расширит пространство для внешних вмешательств. Поэтому Турция, скорее всего, будет усиливать безопасность, координацию с НАТО и разведывательную активность, но одновременно до последнего избегать сценария, в котором она сама станет прямой стороной большой войны.
Европа: Кипр стал тем рубежом, за которым война перестала быть чужой
Пока война горела в Персидском заливе, Европа могла делать вид, что речь идет о далекой, хотя и опасной эскалации. Но удар беспилотника по британской базе Акротири на Кипре эту иллюзию разрушил. После атаки Британия, Франция и Греция начали усиливать остров системами ПВО и ПРО, а Франция направила в Средиземное море авианосец Charles de Gaulle и дополнительно усилила участие в защите регионального воздушного пространства. Французские истребители уже уничтожали иранские беспилотники, направлявшиеся в сторону ОАЭ. Это значит, что Европа фактически вошла в фазу прямой обороны своих объектов и своих партнеров.
Кипр вообще стал символом того, как быстро "локальная" война превращается в войну за коммуникации целого макрорегиона. Для Лондона Акротири - опорная база ближневосточной проекции. Для Парижа защита ОАЭ и морских путей - вопрос не только союзничества, но и собственных стратегических позиций. Как только эти объекты попадают под удар, у Европы исчезает возможность сохранять комфортную дистанцию.
Ливан и "Хезболла": Тегеран снова поджег тот фронт, который сам не сможет контролировать
Ливанский сюжет в этой войне особенно опасен. Удар по британской базе на Кипре был связан не напрямую с иранской территорией, а с действиями "Хезболлы", главного прокси Тегерана в регионе. Формально можно сказать, что это другая сила. По сути - это часть одной стратегической экосистемы, через которую Иран много лет расширял свой радиус влияния. Но именно эта логика прокси теперь и бьет по самому Тегерану: как только "Хезболла" снова включается в широкую войну, Израиль получает предлог для нового масштабного разгрома ее военного потенциала, а Ливан - риск нового обрушения.
Парадокс в том, что даже те игроки, которые не испытывают симпатии к Израилю, прекрасно понимают: участие "Хезболлы" делает весь театр войны еще менее управляемым. Для Парижа это отдельная проблема, потому что Франция была одним из гарантов прекращения огня между Израилем и "Хезболлой" в 2024 году. Для арабских монархий это тоже плохая новость: Ливан снова рискует стать площадкой распада, а распад в Ливане почти всегда тянет за собой более широкий шлейф нестабильности.
Украина в этой войне: не участник, но уже полезный союзник монархий
Особенно примечательно, что к региональному кризису подключается и Украина. 7 марта президент Владимир Зеленский сообщил о разговоре с Мухаммедом бин Сальманом и заявил о готовности помочь странам региона в противодействии иранским беспилотникам, поскольку Украина накопила большой боевой опыт борьбы с Shahed. Для монархий Залива это дополнительный ресурс. Они видят, что американские системы ПВО жизненно важны, но вместе с тем понимают: одной опоры на США недостаточно. Значит, нужно искать тех, кто умеет быстро и дешево работать по дронам, насыщать ПВО, выстраивать гибридную защиту объектов.
Украина здесь становится не сторонним наблюдателем, а поставщиком реального опыта. И это еще один неожиданный побочный эффект иранской стратегии: Тегеран, десятилетиями экспортировавший дроновую угрозу, теперь помогает сформироваться международной коалиции тех, кто научился эту угрозу гасить.
Главный страх арабских столиц: не только Иран, но и Иран после Ирана
И все же нынешняя жесткость монархий Залива не означает, что они мечтают о полном крушении Исламской Республики. Напротив, в арабских столицах прекрасно понимают, что распад Ирана может оказаться катастрофой не меньшей, чем сохранение враждебного режима. Здесь постоянно вспоминают Ирак после 2003 года: американская оккупация, навязанные извне элиты, гражданская война, сектантское насилие, рост террористических структур, угроза распада, многолетняя нестабильность. Это не просто историческая параллель, а живая региональная память.
Иран - гораздо больше Ирака, гораздо сложнее Ирака и потенциально гораздо опаснее в случае обрушения центральной власти. Отсюда и вся двойственность арабской позиции. Они гневно осуждают Тегеран, укрепляют оборону, координируются с США и Европой, но в глубине души боятся сценария, при котором иранский режим падет, а на его месте возникнут десятки вооруженных центров, этнические расколы, подпольные сети Корпуса стражей, радикальные фракции, сепаратистские проекты и волны беженцев. Для суннитских монархий особенно чувствителен и шиитский фактор. Массовый приток беженцев из Ирана или радикализация шиитских сетей в регионе изменили бы внутренний баланс многих государств.
Поэтому нынешняя антииранская координация не равна безоглядной поддержке сценария полного коллапса Ирана. Это скорее попытка одновременно отбиться от удара и не допустить, чтобы весь регион провалился в еще более глубокий хаос.
Надежность США: старый вопрос, который война не сняла, а обострила
Еще один важный итог кризиса в том, что монархии Залива снова задаются вопросом о реальной цене американских гарантий. Эти сомнения появились не сегодня. В 2019 году президент США Трамп не ответил прямым военным ударом на атаку по саудовским нефтяным объектам. Позднее администрация Байдена не дала того уровня жесткой реакции, которого ожидали ОАЭ после ударов хуситов. И даже сейчас, когда США фактически участвуют в войне против Ирана, арабские столицы видят: Вашингтон действует прежде всего в рамках собственных приоритетов и в тесной увязке с Израилем.
Это не отменяет того факта, что без американских систем ПВО, разведки, раннего предупреждения и логистики монархии были бы куда более уязвимы. Но это усиливает желание диверсифицировать внешние опоры. Поэтому уже сейчас для Залива становятся еще более актуальными военно-технические треки с Турцией, Китаем, Пакистаном, а также развитие собственных оборонных производств. Это не означает отказ от американского зонтика. Это означает более трезвый подход: США нужны, но США не всесильны, а главное - США не живут интересами монархий так, как сами монархии.
Почему Иран в краткосрочной перспективе уже проиграл свою политическую комбинацию
Даже если оставить за скобками военные результаты, в политическом смысле Тегеран уже допустил тяжелую ошибку. Он хотел заставить арабские монархии поднять трубку и сказать Вашингтону: остановитесь, иначе регион сгорит. Но, ударив по ним самим, он лишил их возможности выступать посредниками без потери лица. Нельзя быть равноудаленным дипломатом, когда по твоему аэропорту летит ракета, по твоему заводу идет дрон, а твой порт стоит из-за войны. Нельзя одновременно просить деэскалации и объяснять собственному обществу, почему государство не отвечает на прямую угрозу. Нельзя строить образ сильной власти и терпеть удары по инфраструктуре, на которой держится вся экономическая модель.
Именно поэтому формула "не напугал, а разозлил" сегодня предельно точна. Иран действительно поднял цену войны, но одновременно поднял и цену терпимости к самому себе. В Эр-Рияде, Дохе, Манаме, Кувейте и Абу-Даби больше не могут позволить себе прежнюю двусмысленность. Европа уже не может делать вид, что это чужая война. Турция теряет пространство для нейтралитета. Украина предлагает антидроновый опыт. НАТО повышает противоракетную готовность. Оман, оставаясь посредником, тоже уже не находится вне опасности.
Итог: Иран сам ускорил рождение коалиции, которой хотел избежать
На Ближнем Востоке редко бывает так, что один шаг немедленно меняет всю конфигурацию. Но нынешняя иранская кампания как раз из таких случаев. До 28 февраля у аравийских монархий еще оставалось пространство для балансирования, полутона, дипломатического маневра, игры на нескольких досках. После серии ударов по их территории, инфраструктуре, энергетике, морским маршрутам и авиационным узлам это пространство резко сузилось. Не до нуля, но до такой степени, при которой стратегическая неопределенность становится уже опаснее стратегического выбора.
Тегеран хотел заставить арабов бояться последствий войны. Арабы и без того их боялись. Но после ударов по собственным объектам они начали бояться уже не только войны, а самого Ирана как источника неуправляемой дестабилизации. Это качественно иной уровень восприятия. Не "проблемный сосед", а "фактор экзистенциального риска". Не партнер по вынужденной разрядке, а сила, готовая ради собственного выживания подорвать весь региональный фундамент.
А с такой силой на Ближнем Востоке не умиротворяют. Против нее координируются. И если ближайшие дни и недели не принесут реальной деэскалации, именно эта координация и станет главным политическим итогом нынешней войны.