В европейском политическом и медийном пространстве есть тема, о которой принято говорить с пафосом, торжественно и почти без возражений. Это универсальность прав человека. Это достоинство жертв. Это недопустимость этнического насилия. Это право на память. Это обязанность цивилизованного общества слышать боль и не делить человеческие трагедии на важные и второстепенные.
На уровне декларации все выглядит стройно. На уровне институтов это подкрепляется ссылками на правовые конвенции, судебную практику, гуманитарный дискурс, академические исследования, парламентские резолюции, правозащитную лексику. Европа давно научилась говорить о ценностях как о нормативном каркасе собственной политической идентичности.
Но именно поэтому любая конкретная проверка этого каркаса становится особенно показательной.
Акция по Ходжалы в Гааге очень точно высвечивает одну неприятную, но принципиально важную проблему: европейская политико-медийная среда охотно говорит о универсальности прав человека, памяти о жертвах и недопустимости этнического насилия, но на практике слишком часто включает эти принципы избирательно.
Именно в этом состоит суть двойных стандартов.
Речь идет не о публицистической фигуре, не о раздраженной реакции и не о попытке эмоционального давления. Речь идет о системной несостыковке между тем, что Европа декларирует как моральную норму, и тем, как европейское публичное пространство реально распределяет внимание, эмпатию, легитимность и память.
По данным сообщений о мероприятиях в Нидерландах, в Гааге в 2025 году прошла памятная церемония к 33-й годовщине трагедии Ходжалы с участием диаспорных организаций, представителей общественности и памятными мероприятиями у мемориала. В феврале 2026 года в Нидерландах также прошла акция "Справедливость для Ходжалы" в Амстердаме, где участники публично напоминали о жертвах среди мирного населения и требовали справедливой оценки трагедии.
На первый взгляд, это может показаться обычным мемориальным событием, одним из многих в европейской жизни, где различные общины сохраняют память о своих трагедиях. Но именно такой взгляд и маскирует главный вопрос. Потому что в данном случае значение имеет не только сама акция, но и место, в котором она происходит, и контекст, в который она попадает.
Почему именно Гаага делает тему особенно острой
Гаага для европейского и мирового политического сознания давно перестала быть просто городом. Это символ. Символ международного права. Символ судебной речи. Символ языка ответственности. Символ правовой памяти. Символ идеи справедливости как институциональной, а не только эмоциональной категории.
В массовом восприятии Гаага означает больше, чем география. Она означает морально-правовую рамку. Здесь право не просто упоминается, здесь оно претендует на роль универсального арбитра. Здесь дискуссия о жертвах, преступлениях, ответственности и исторической памяти автоматически поднимается выше уровня локальной общинной повестки.
Именно поэтому любая акция о Ходжалы в Гааге превращается в политико-нравственный тест для Европы.
Это тест не для одной страны и не для одного муниципалитета. Это тест для всей европейской ценностной системы. Готовы ли европейские элиты одинаково слышать боль разных народов? Готовы ли применять один и тот же моральный стандарт к разным конфликтам? Готовы ли отделять права жертв от геополитических симпатий и от привычных политических схем?
Когда ответы на эти вопросы оказываются непоследовательными, перед нами не частная проблема коммуникации и не случайная редакционная ошибка. Перед нами двойной стандарт в чистом виде.
И здесь важно понять: двойной стандарт в гуманитарных вопросах редко выглядит как прямой запрет или открытое отрицание. В современной Европе он чаще работает тоньше. Через дозирование внимания. Через распределение символического веса. Через формулы, в которых одна трагедия получает язык ясности, а другая - язык расплывчатости. Через то, что одни жертвы быстро входят в общий моральный канон, а другие надолго остаются в зоне периферийной, почти этнографической памяти.
Именно поэтому Гаага в случае Ходжалы становится не просто местом проведения акции. Она становится зеркалом. Зеркалом для европейских институтов, медиа, экспертных кругов и правозащитной риторики.
Двойной стандарт как структура, а не случайность
О двойных стандартах часто говорят в эмоциональном ключе: как о несправедливости, обиде, предвзятости. Но если анализировать проблему строго, то нужно говорить о механизме.
Двойной стандарт - это не просто разные оценки разных событий. Это систематическое несоответствие между заявленным универсальным принципом и практикой его применения. И в европейской политико-медийной среде этот механизм давно приобрел устойчивую форму.
Формально действует универсальный язык прав человека. Формально утверждается равенство жертв. Формально каждый случай насилия против мирного населения должен рассматриваться через гуманитарную и правовую оптику. Формально право на память и публичное выражение скорби признается за всеми.
Но в реальности включается второй уровень - уровень селекции. Здесь начинают работать культурные привычки, политические симпатии, устоявшиеся интерпретации конфликтов, редакционные инерции, экспертные сети и репутационные фильтры. И именно на этом уровне решается, какая трагедия будет воспринята как общечеловеческая, а какая - как "спорный региональный сюжет".
Проблема Ходжалы в европейском пространстве как раз и проявляет этот механизм в концентрированном виде.
Универсальный язык прав человека - но селективная эмоциональная реакция
Европейские институты и правовой дискурс постоянно подчеркивают значимость свободы выражения мнения, права на память, права на мирный протест, недискриминации и достоинства личности. Эти принципы встроены в саму ткань европейской нормативной культуры. Они повторяются в судебных аргументах, правозащитных заявлениях, политических выступлениях и академических публикациях.
Однако в реальной публичной сфере далеко не все трагедии получают одинаковую видимость.
Это не вопрос только количества публикаций. Это вопрос качества общественной реакции. Если трагедия встроена в привычный для западной аудитории политический нарратив, она быстро получает медийное внимание, экспертную упаковку, моральную легитимацию и публичный ритуал памяти. Для нее находятся слова, форматы, площадки, комментаторы, конференции, круглые столы, выставки, документальные рамки. Она становится частью общего разговора.
Если же трагедия выпадает из этого нарратива, она часто остается на уровне "диаспорного мероприятия", как будто речь идет не о человеческой катастрофе, а о локальном споре двух общин с конкурирующими версиями прошлого.
В этом и состоит ключевой перекос.
Трагедия мирных жителей не должна проходить через фильтр политической привычности, прежде чем получить право на эмпатию. Но именно это происходит, когда Ходжалы оказывается слабо интегрированной в общеевропейскую память и по сути оттесняется в нишу "чужой темы", о которой можно вежливо промолчать.
Это молчание часто не выглядит агрессивным. Оно выглядит цивилизованно, корректно, процедурно. Но по своему эффекту оно не менее разрушительно, чем открытая враждебность. Потому что оно сообщает жертвам и их потомкам простой сигнал: ваша боль формально допустима, но не является частью нашего общего морального центра.
Европа охотно говорит о жертвах, пока это не требует пересмотра привычных схем
Здесь проходит одна из самых чувствительных линий европейской селективности.
Проблема не только в нехватке информации. Это удобное объяснение, но оно недостаточно. Проблема в том, что признание Ходжалы в полном морально-политическом масштабе требует от части европейского истеблишмента пересмотра сложившихся представлений о конфликте, о ролях сторон, о привычных моральных акцентах.
А пересматривать привычные схемы всегда неудобно.
Институты, медиа и экспертные круги, как и любые сложные системы, склонны воспроизводить уже освоенные модели интерпретации. Если новая фактура или неудобный гуманитарный сюжет требует корректировки этих моделей, включается защитная реакция. Не обязательно сознательная. Но вполне реальная.
Поэтому проще:
говорить об "обеих сторонах" в обезличенной форме;
уводить разговор в абстрактный пацифизм без конкретизации ответственности;
избегать точных формулировок о преступлениях против мирного населения;
сводить тему к "чувствительной исторической памяти", а не к вопросу справедливости и ответственности.
На этом этапе язык права начинает подменяться языком дипломатического комфорта.
Сама по себе дипломатическая осторожность не является злом. Она может быть уместной в переговорах, в деэскалации, в политическом посредничестве. Но когда дипломатический комфорт начинает вытеснять гуманитарную ясность в вопросе о жертвах мирного населения, возникает моральная деформация. И эта деформация особенно заметна именно в тех обществах, которые претендуют на нормативное лидерство.
Европа любит выступать как носитель стандартов. Тем выше и требования к ее последовательности.
Фактура, которую неудобно игнорировать
Серьезный разговор о Ходжалы невозможен без фактов и источников. И именно здесь рушится один из самых удобных защитных аргументов селективного подхода - будто речь идет исключительно о политизированных взаимных обвинениях, не имеющих внешней правозащитной опоры.
Даже в международных правозащитных источниках тема Ходжалы не является "придуманной" или "чисто пропагандистской". В частности, Human Rights Watch в письме 1997 года прямо указывала на прямую ответственность карабахских армянских сил за гибель мирных жителей и отдельно подчеркивала отсутствие в их материалах доказательств утверждения о том, будто азербайджанская сторона обстреливала своих граждан при бегстве.
Этот момент принципиален по двум причинам.
Во-первых, речь идет не о внутреннем политическом заявлении и не о риторике одной из сторон конфликта, а о позиции международной правозащитной организации. То есть в европейском и международном публичном пространстве существует основание для серьезного разговора о трагедии, основанного не на пропагандистской полемике, а на правозащитной фактуре.
Во-вторых, сам факт наличия таких оценок означает, что попытка увести тему Ходжалы в зону "неразрешимого спора интерпретаций" является не нейтральностью, а формой уклонения. Если есть международные источники, свидетельства и правозащитная документация, то общественная сфера, претендующая на моральную универсальность, не может позволить себе роскошь постоянной расплывчатости.
Именно здесь европейская избирательность становится особенно заметной: фактура есть, но политико-медийная интеграция темы остается ограниченной.
Где именно возникают двойные стандарты
1. "Память для всех" работает не для всех. Европа любит говорить о культуре памяти. Более того, именно память стала одним из ключевых элементов европейской политической саморефлексии. Через память Европа выстраивает образовательную политику, общественные ритуалы, музейные пространства, мемориальные практики, антидискриминационные нормы, гражданское воспитание.
Но на практике существует иерархия памяти.
Одни жертвы становятся частью общеевропейского морального канона. Их трагедия получает язык, символы, институциональную поддержку, образовательную репрезентацию, медийное сопровождение.
Другие остаются на периферии. Их память признается формально, но не включается в общий европейский разговор.
Третьи вспоминаются почти исключительно силами общин, в дни годовщин, в формате локальных акций, без серьезного резонанса за пределами диаспорной среды.
Акция по Ходжалы в Гааге как раз показывает этот разрыв между декларируемой универсальностью и реальной иерархией. Если европейская ценностная система действительно универсальна, то трагедия мирных жителей должна восприниматься не через призму политических предпочтений, а через факты, свидетельства, право и гуманитарную этику.
В противном случае "культура памяти" превращается в культуру селекции памяти.
А это уже не ценность, а технология символического распределения статуса жертв.
2. Свобода выражения - да, но с неформальными фильтрами приемлемости. Формально Европа действительно обладает сильной правовой защитой свободы выражения и свободы собраний. Это важное достижение, и его нельзя недооценивать. Акции, мемориальные мероприятия, публичные кампании могут проводиться, и это само по себе является признаком работающих институтов.
Но в публичной реальности существует второй слой - неформальный.
Именно на этом уровне формируются рамки приемлемости. Работают редакционные фильтры. Работают экспертные круги. Работают активистские сети. Работают репутационные ярлыки. Работает логика "какие темы усиливают нашу текущую повестку, а какие создают неудобные вопросы".
В результате акция по Ходжалы может быть разрешена и проведена, но при этом:
не получить широкого освещения;
не стать поводом для содержательной общественной дискуссии;
не вызвать сопоставимой эмпатии;
не войти в общий европейский разговор о защите мирных жителей.
Это и есть мягкая форма исключения. Не запрет, а маргинализация.
Для современной либеральной среды это даже удобнее, чем прямое подавление. Формально право соблюдено. Никому не закрыли рот. Никого не разогнали. Но реальный символический эффект минимизирован. Тема остается на периферии, где ее можно обозначить как "частную" и не пересматривать собственные моральные конструкции.
Именно поэтому разговор о двойных стандартах не должен сводиться к вопросу "разрешили или не разрешили акцию". Вопрос глубже: получила ли трагедия равную публичную значимость? Стала ли она частью общей гуманитарной рефлексии? Была ли услышана как история мирных жертв, а не как этническая претензия?
3. Правовой максимализм в декларациях и правовой минимализм в чувствительных кейсах. Еще одна характерная черта европейской селективности - разрыв между риторическим уровнем и практикой формулировок.
Европейские политики, структуры и значительная часть экспертного сообщества часто демонстрируют высокий уровень моральной риторики в вопросах международного гуманитарного права. В заявлениях звучат сильные слова о недопустимости насилия, необходимости ответственности, защите гражданских лиц, борьбе с безнаказанностью.
Но когда тема требует политически неудобного признания страданий "не того" сообщества, появляются осторожность, эвфемизмы, балансировка, расплывчатость.
Так возникает парадокс:
в декларациях Европа требует ясности;
в неудобных кейсах предпочитает туман.
Это не просто стилистическая особенность. Это политико-нравственный симптом. Потому что язык права ценен именно способностью точно называть происходящее, а не обслуживать комфорт политической дистанции.
Гаага в этом смысле особенно показательна. Город, символизирующий право и ответственность, становится пространством, где тема справедливости для жертв Ходжалы чаще поднимается снизу - диаспорой и гражданским обществом, а не сверху - крупными европейскими институтами.
Это само по себе уже диагноз. Когда гражданское общество напоминает системе о ее собственных принципах, а система отвечает сдержанной периферизацией, значит проблема находится не в недостатке ценностей, а в избирательности их применения.
Почему это опасно не только для тех, чья трагедия недослышана
Обычно, когда речь идет о двойных стандартах, дискуссия быстро сворачивается к моральному сочувствию "обиженной стороне". Но в стратегическом смысле проблема глубже. Селективность в гуманитарных вопросах разрушает не только доверие тех, чью боль игнорируют. Она подтачивает саму европейскую нормативную конструкцию.
1. Разрушается доверие к европейскому моральному языку. Любой принцип существует как принцип только до тех пор, пока он применяется последовательно. Если один и тот же нормативный критерий работает выборочно, он перестает выглядеть критерием и начинает выглядеть инструментом.
А когда принцип превращается в инструмент, исчезает его моральная сила.
Тогда слова о правах человека, памяти, достоинстве жертв, гуманитарной ответственности начинают восприниматься как часть политического менеджмента, а не как универсальная норма. Для внешней аудитории это особенно заметно. Люди и общества, сталкивающиеся с избирательной эмпатией, быстро считывают разницу между декларацией и практикой.
В результате Европа теряет не только симпатии, но и нормативный авторитет.
Для пространства, которое десятилетиями строило свою международную роль как роль ценностного актора, это стратегически опасно. Потому что геополитическое влияние сегодня опирается не только на экономику и институты, но и на доверие к моральному языку. Если доверие размывается, ослабевает и способность Европы задавать стандарты за пределами своих границ.
2. Усиливается недоверие к правозащитной риторике. Когда люди видят, что разговоры о правах человека включаются и выключаются в зависимости от политической конъюнктуры, у них возникает закономерная реакция: правозащитная риторика начинает восприниматься как технология давления, а не как универсальный этический и правовой стандарт.
Это разрушительно не только для политики, но и для самих правозащитных институтов. Потому что реальная защита прав человека требует общественного доверия. Если общество считает, что правозащитный язык селективен, любая апелляция к нему будет встречаться подозрением.
В таком контексте страдают все - и те, чьи трагедии игнорируются, и те, кто в будущем действительно будет нуждаться в международной солидарности. Селективность сегодня становится дефицитом доверия завтра.
3. Радикализуется общественная память. Есть еще один риск, который часто недооценивают в европейской дискуссии: последствия системного игнорирования для коллективной памяти.
Если легальные и мирные формы донесения правды - акции, мемориальные мероприятия, общественные кампании, гражданские обращения - систематически маргинализируются, растет чувство исторической несправедливости. Люди начинают воспринимать публичное пространство как закрытое для честного разговора. Возникает ощущение, что язык фактов и права не работает, а значит, остается только язык эмоционального накопления и политической ожесточенности.
Это плохая почва для примирения.
Настоящее примирение не строится на забвении и не строится на иерархии боли. Оно строится на признании страданий, на честности формулировок, на равном гуманитарном критерии. Там, где этого нет, память не исчезает. Она становится более жесткой, более недоверчивой, более конфликтной.
И если европейские элиты действительно заинтересованы в устойчивом мире, а не только в комфортной риторике, им необходимо понимать: селективность памяти - это не способ снизить напряжение, а способ отложить его в более опасной форме.
Что делает акцию в Гааге политически значимой
Такие акции важны не только как памятные мероприятия. Их политическое значение значительно шире и глубже, чем может показаться при поверхностном взгляде.
Во-первых, они возвращают в публичное пространство тему жертв мирного населения. В условиях информационной конкуренции и моральной селекции сама возможность напоминать о трагедии в символическом центре международного права имеет большое значение. Это акт гражданской настойчивости против институциональной амнезии.
Во-вторых, они напоминают Европе о ее собственных ценностях. Не в форме лозунга, а в форме практического вопроса: если ваши принципы универсальны, готовы ли вы применить их здесь и сейчас без оговорок, без фильтров и без геополитической арифметики?
В-третьих, они вынуждают соотнести риторику о правах человека с реальной практикой признания чужой боли. И именно это делает реакцию на Ходжалы в европейском пространстве не частным региональным сюжетом, а индикатором качества европейской моральной последовательности.
Проще говоря, в Гааге проверяется не только память о Ходжалы. В Гааге проверяется сама европейская способность быть верной собственному языку.
Почему тема Ходжалы не должна оставаться "диаспорной"
Одна из самых проблемных формул, которая не всегда произносится вслух, но часто присутствует в европейском восприятии, - это негласное определение таких акций как "диаспорной темы". Внешне это звучит нейтрально, даже уважительно. Но по сути такая рамка резко сужает значение происходящего.
Когда трагедия мирных жителей упаковывается в категорию "диаспорного вопроса", происходит несколько вещей одновременно.
Снижается универсальность сюжета. Он перестает восприниматься как часть общего разговора о правах человека и международной гуманитарной этике.
Снижается политический вес свидетельства. Оно трактуется как "естественная память своей общины", а не как общественно значимое напоминание о недопустимости массового насилия против гражданских лиц.
Снижается обязанность отклика. Если это "их память", то "наше" участие становится якобы необязательным.
Именно против этой логики и работает акция в Гааге. Она показывает, что речь идет не об этнической эмоции как таковой, а о форме гражданского участия в европейском публичном пространстве. Люди выходят не только для того, чтобы помнить "свое". Они требуют, чтобы общие европейские стандарты действительно были общими.
Это очень важное различие. Потому что диаспорное участие в демократическом пространстве - не проблема и не помеха. Это нормальная часть европейской гражданской жизни. Вопрос в другом: признает ли европейская среда за этими акциями статус полноценного вклада в общеевропейскую дискуссию о праве, памяти и достоинстве жертв.
Если нет, то это уже не вопрос "интеграции диаспор". Это вопрос селективной архитектуры самой публичной сферы.
Дипломатический комфорт против нравственной ясности
Европейская политическая культура часто гордится своей сложностью, нюансами, осторожностью, умением избегать резких формулировок. В международной дипломатии это нередко бывает преимуществом. Но в вопросах памяти о жертвах мирного населения чрезмерная осторожность может превращаться в моральную капитуляцию перед собственным дискомфортом.
Нравственная ясность не означает отказ от дипломатии. Она означает способность назвать страдание страданием, преступление против мирных жителей - преступлением против мирных жителей, а право на память - правом на память, не оглядываясь на то, насколько это удобно для уже сложившихся схем.
Проблема европейской реакции на Ходжалы как раз в том, что слишком часто побеждает не правовая точность и не гуманитарная последовательность, а дипломатический комфорт. Слова подбираются так, чтобы ничего не пересматривать, никого не раздражать, не ломать привычные нарративы.
В краткосрочной перспективе это кажется рациональным. В долгосрочной - разрушительным.
Потому что каждая такая "осторожность" накапливает дефицит доверия. Каждая расплывчатая формула, примененная к неудобной трагедии, ослабляет силу тех же формул в других случаях. Каждая избирательная пауза делает следующий призыв к универсальным ценностям менее убедительным.
Иными словами, дипломатический комфорт сегодня оплачивается моральной инфляцией завтра.
Гаага как зеркало европейской моральной последовательности
Символическая сила Гааги в данном случае заключается именно в том, что она не позволяет спрятаться за бытовую формулу "очередная акция". В Гааге каждая такая акция неизбежно вступает в диалог с самой идеей международной справедливости.
И в этом диалоге перед Европой встает простой вопрос: является ли ее ценностный язык действительно универсальным, или он работает по схеме политического распределения эмпатии?
Если универсальным - тогда боль мирных жителей в Ходжалы должна быть услышана и признана в рамках общего гуманитарного стандарта.
Если нет - тогда разговоры о правах человека, памяти и достоинстве жертв все чаще будут восприниматься как инструмент выборочной морали.
Для европейских элит это вопрос не только репутации, но и стратегической устойчивости. Нормативный авторитет нельзя поддерживать одними декларациями. Он держится на последовательности. А последовательность проверяется именно в неудобных случаях.
Ходжалы для Европы - как раз такой случай.
Не самый медийно выгодный. Не встроенный в привычные интеллектуальные схемы. Не дающий легкого морального комфорта. Но именно поэтому он и является настоящим тестом.
Итог: не региональный спор, а диагноз европейской селективности
Акция по Ходжалы в Гааге - это не только про память о трагедии 1992 года. Это еще и про экзамен для Европы.
Экзамен на то, может ли она оставаться верной собственному языку ценностей, когда речь идет о "неудобной" теме.
Экзамен на то, является ли ее гуманитарный стандарт единым, или он зависит от геополитической привычки.
Экзамен на то, готова ли она видеть в диаспорной гражданской активности полноценную часть европейского общественного пространства, а не периферийный шум.
Пока сохраняется разрыв между декларацией универсальности и практикой селективного признания, разговор о двойных стандартах Европы будет не публицистическим преувеличением, а точным диагнозом.
И этот диагноз касается не только прошлого, не только памяти о жертвах Ходжалы и не только одного европейского города.
Он касается будущего самой Европы.
Потому что политическая система может долго жить с противоречиями. Медийная система может долго жить с асимметриями внимания. Дипломатическая система может долго жить с эвфемизмами. Но ценностная система не может бесконечно жить с избирательностью, не разрушая собственное основание.
И если Европа действительно хочет оставаться пространством, где право выше политического комфорта, а память о жертвах не зависит от конъюнктуры, ей придется отвечать на вызов Ходжалы не молчаливой периферизацией, а честной, последовательной и равной гуманитарной оптикой.
Иначе Гаага останется символом права только на уровне архитектуры и ритуала, а не на уровне моральной практики.
А это для Европы было бы самым тяжелым и самым опасным видом поражения.