Когда рушатся политические режимы, это почти никогда не происходит под ударами извне. История авторитарных и квазитеократических систем показывает иную закономерность: финальный кризис всегда начинается с внутреннего разложения механизмов лояльности. Афганистан, находящийся под контролем Талибана, сегодня подошел именно к этой черте.
Падение предыдущего правительства в 2021 году и вывод американских войск создали уникальный момент концентрации власти. Исламский Эмират был провозглашен как монолитная, завершенная конструкция, лишенная фракционных противоречий. Однако к началу 2025 года стало очевидно: главная угроза этому режиму зарождается не за его пределами, а в самой архитектуре управления.
Публичное предупреждение верховного лидера Хибатуллы Ахундзады о «внутренних врагах в правительстве» стало редким случаем, когда закрытая система допустила утечку стратегической тревоги. Его слова о том, что разногласия могут привести к краху эмирата, не были риторикой для дисциплинирования рядов - это была точная диагностика.
Фактически речь идет о столкновении двух несовместимых моделей будущего Афганистана. Первая - кандагарская, выстроенная вокруг фигуры Ахундзады. Она предполагает радикальную централизацию, сакрализацию власти эмира и сознательную изоляцию страны от современного мира. В этой логике религиозные структуры подменяют собой государственные институты, а подотчетность существует исключительно в вертикали «эмир - Бог».
Вторая модель сформировалась в Кабуле. Ее носители - не реформаторы в западном смысле и не либералы, а прагматики внутри самого движения. Для них выживание режима напрямую связано с минимальной институциональной функциональностью: экономикой, управляемыми коммуникациями, ограниченным взаимодействием с внешним миром и базовым образованием - включая обучение девочек и женщин хотя бы в строго интерпретированных рамках шариата. Это не идеологический гуманизм, а холодный расчет.
До недавнего времени этот конфликт оставался латентным. В ДНК движения всегда доминировал принцип безусловного подчинения. Внутренние споры могли быть ожесточенными, но никогда не выходили за рамки кулуарной борьбы. Верховный лидер считался фигурой, которой невозможно бросить вызов - ни политически, ни теологически.
Именно поэтому сентябрьское решение об отключении интернета стало переломным моментом.
Формально - это был акт суверенного контроля. Неофициально - демонстрация абсолютной власти. Полное отключение связи означало разрыв Афганистана с внешним миром и одновременно напоминание элитам: центр принятия решений находится в Кандагаре, а не в Кабуле.
Но затем произошло то, что в условиях подобного режима можно назвать институциональным бунтом.
Через три дня интернет был восстановлен - без объяснений, без публичных заявлений. По сути, это стало негласным аннулированием приказа верховного лидера. Не на словах - на деле.
С точки зрения политической теории это событие имеет куда большее значение, чем любой идеологический спор. Впервые за все время существования движения был нарушен базовый принцип - безусловное исполнение воли эмира. И произошло это не усилиями маргинальной группы, а действиями ключевых фигур исполнительной власти, обладающих ресурсами, влиянием и поддержкой внутри системы.
Этот шаг нельзя трактовать как техническое решение или временную меру. Он стал символическим рубежом. Внутренняя борьба перешла из фазы интерпретаций в фазу действий.
Важно подчеркнуть: речь не идет о расколе в классическом смысле. Нет альтернативного лидера, нет открытой оппозиции, нет программного манифеста. Но есть куда более опасное явление - распад вертикали повиновения. Когда приказ можно проигнорировать, если он противоречит интересам управляемости, режим перестает быть сакральным и превращается в предмет торга.
Для закрытых идеократических систем это смертельно опасно. Они могут десятилетиями выживать под внешним давлением, в условиях санкций и изоляции, но крайне редко переживают момент, когда внутри элиты появляется допустимость неподчинения высшей воле.
С этого момента любой последующий кризис - экономический, гуманитарный или силовой - будет усиливаться именно этим фактором. Не потому, что Кабул стремится к модернизации, а потому что сама идея абсолютной власти перестала быть неоспоримой.
Ахундзада это понимает. Его предупреждение о возможном крахе эмирата звучит не как пророчество, а как признание системного риска. Вопрос теперь не в том, победит ли одна группа другую. Вопрос в том, сможет ли Исламский Эмират сохранить саму модель управления, на которой он был построен.
История подобных режимов дает однозначный ответ: когда абсолютная власть сталкивается с прагматическим неповиновением, это уже не конфликт взглядов - это начало трансформации, которую невозможно остановить даже приказом, исходящим от эмира.
Человек веры как политический фактор: как сакрализация власти меняет архитектуру Исламского Эмирата
Фигура Хибатуллы Ахундзады принципиально не укладывается в привычные представления о политическом лидере. Он не пришел к власти как полевой командир, не завоевал авторитет на поле боя и не стал харизматическим вождем благодаря военным победам. Его путь был иным - медленным, институциональным и, что особенно важно, идеологическим.
Когда в 2016 году Ахундзада был избран верховным лидером движения «Талибан», его кандидатура рассматривалась как компромиссная. Внутри организации он воспринимался как религиозный арбитр, способный уравновесить соперничающие центры влияния. Отсутствие боевого опыта тогда считалось не слабостью, а преимуществом: Ахундзада не принадлежал ни к одной из военных фракций, а значит, мог стоять над ними.
Эта логика определила и первоначальную конструкцию власти. Его заместителями стали две символически и функционально значимые фигуры: Сираджуддин Хаккани - олицетворение жесткого военного крыла, и Мохаммад Якуб Муджахид - носитель династической легитимности, сын основателя движения. Триада обеспечивала внутренний баланс, позволивший вести переговоры с Вашингтоном, заключить соглашение 2020 года и затем воспользоваться стратегическим вакуумом, возникшим после вывода американских войск в августе 2021 года.
На том этапе движение выглядело монолитным. Внешнему наблюдателю власть талибов представлялась коллективной, пусть и жестко идеологизированной. Однако возвращение к реальному управлению государством стремительно изменило внутреннюю динамику.
После прихода к власти оба заместителя были понижены до уровня министров. Даже Абдул Гани Барадар, один из архитекторов переговорного процесса, оказался в роли вице-премьера без самостоятельного влияния. Центр принятия решений не просто сместился - он был сознательно выведен за пределы столицы.
Отказ Ахундзады от пребывания в Кабуле в пользу Кандагара был не вопросом безопасности и не данью традиции. Это был осознанный стратегический шаг - создание параллельного государства внутри государства. Кандагар превратился в сакральное ядро власти, очищенное от административной суеты, международных контактов и давления повседневных задач.
С этого момента началась планомерная консолидация. Ахундзада окружил себя идеологически близкими людьми, сосредоточившими контроль над судебной системой, религиозной политикой, силовыми структурами и ключевыми секторами экономики. Указы стали издаваться без консультаций с кабинетом министров, а прежние публичные обещания - в том числе касающиеся образования девочек и участия женщин в общественной жизни - были де-факто аннулированы.
Этот курс не был реакцией на внешние обстоятельства - он отражал внутреннюю эволюцию самого Ахундзады. Начав карьеру судьей в шариатских судах 1990-х годов, он постепенно пришел к догматическому, предельно жесткому пониманию ответственности власти. По свидетельствам источников, мировоззрение Ахундзады строится вокруг идеи личного ответа перед Аллахом за каждое принятое или отвергнутое решение. В этой логике компромисс перестает быть инструментом политики и превращается в угрозу моральной чистоте.
Показательна история с его сыном, добровольно ставшим смертником. Ахундзада не только знал о его решении, но и благословил его, рассматривая этот шаг не как трагедию, а как акт высшей веры. Такой опыт формирует особый тип власти, в котором человеческие и социальные издержки не имеют значения - важен лишь духовный долг.
Внешне эта модель дополнена почти монашеской замкнутостью. Ахундзада избегает публичности, не обращается напрямую к народу, общается через узкий круг богословов, скрывает лицо и запрещает фото- и видеосъемку. Физическая недосягаемость становится частью культа. В системе, где религия является источником легитимности, дистанция превращается в форму власти.
Одновременно меняется управленческая практика. Кабинет в Кабуле утрачивает прямой доступ к верховному лидеру: министры неделями ждут аудиенции, а приглашения в Кандагар становятся привилегией избранных. Ключевые ведомства, включая контроль над вооружениями, переходят под прямое руководство кандагарского круга. Приказы все чаще отдаются напрямую на местах, минуя формальные иерархии.
Так происходит демонтаж классической кабинетной системы. Исполнительная власть сохраняется формально, но ее автономия стремительно сужается. По признанию самих представителей движения, с точки зрения шариата Ахундзада обладает абсолютной властью, а его решения не подлежат обсуждению - во имя предотвращения раскола.
Парадокс заключается в том, что именно концентрация власти порождает внутреннее напряжение. Кабульская группа не оспаривает религиозный авторитет эмира, но сталкивается с невозможностью эффективно управлять страной при тотальной централизации и идеологическом максимализме.
Ахундзада перестал быть фигурой консенсуса. Он стал центром новой вертикали, где вера вытесняет институты, а сакральная ответственность заменяет политическую рациональность. Это не просто стиль управления - это фундаментальное изменение природы режима.
В этом контексте все последующие события - от споров об образовании до эпизодов открытого неповиновения по вопросам связи - перестают быть случайными. Они становятся прямым следствием превращения человека веры в абсолютный центр власти, где политика растворяется в религиозной догме.
Люди, «повидавшие мир»: прагматический вызов сакрализованной власти
Внутренняя оппозиция в верхушке движения «Талибан» никогда не складывалась как идеологическая альтернатива. Она рождалась из опыта. Кабульская группа - это люди, которые видели Афганистан не только из медресе и горных убежищ, но и из переговорных залов, аэропортов, зарубежных столиц и телевизионных студий. Именно этот опыт стал для них источником стратегического скепсиса: нынешняя модель управления, по их убеждению, нежизнеспособна в долгосрочной перспективе.
В их понимании будущее страны - это не либеральная демократия и не отказ от шариата, а функциональное исламское государство по образцу монархий Персидского залива: строгое, религиозное, но встроенное в мировую экономику, с работающими институтами, управляемыми коммуникациями и предсказуемыми правилами игры. Это не умеренность, а прагматизм, лишенный идеалистических иллюзий.
Именно поэтому они с растущим беспокойством наблюдают за концентрацией власти в Кандагаре. Их тревожит не только сам факт централизации, но и характер принимаемых решений: законы о «добродетели», репрессивная трактовка религиозных норм, тотальный контроль над частной жизнью, жесткие ограничения для женщин в образовании и трудовой деятельности. Все это, по их мнению, не укрепляет режим, а подтачивает его изнутри, обрезая экономические и дипломатические возможности.
Следует подчеркнуть: кабульская группа не стремится к реформам в западном понимании. Это движение не о правах человека, а об управляемости. Внутренние источники называют их «прагматиками», а не «умеренными». Неофициальным центром притяжения остается Абдул Гани Барадар - соучредитель движения, переговорщик с США, к которому по-прежнему сохраняют личную лояльность многие представители элиты. Не случайно именно его президент США Дональд Трамп во время предвыборных дебатов 2024 года назвал «главой Талибана», пусть и чрезмерно упрощая политическую реальность.
Эта группа прекрасно осознает значение символов и медиа. Контраст с прошлым бросается в глаза даже им самим: те, кто когда-то уничтожал телевизоры, сегодня активно используют телевидение и социальные сети. Молодое поколение талибов, как и часть общества, все чаще ориентируется не на безымянных богословов, а на узнаваемые фигуры.
Мохаммад Якуб Муджахид, сын основателя движения, становится популярным не только в аппарате, но и за его пределами. Его образ активно циркулирует в соцсетях, превращаясь в элемент новой политической культуры - персонализированной и визуальной. Для движения, исторически отвергавшего культ личности, это беспрецедентный сдвиг.
Однако наиболее показательной стала трансформация Сираджуддина Хаккани. Еще недавно он был почти мифической фигурой подпольной войны - человеком без лица, символом неуловимости и безжалостного сопротивления. Его сеть стояла за самыми кровавыми атаками конфликта, включая теракты, унесшие жизни десятков мирных жителей. Долгое время существовала лишь одна достоверная фотография.
А затем он вышел к камерам. Без маски, открыто, в роли государственного деятеля. Это было демонстративное разрывание с прошлым образом. Хаккани перестал быть исключительно командиром и стал публичным министром - политиком, с которым дают интервью западные издания и которого все чаще рассматривают (пусть и осторожно) как потенциальный канал эволюции режима. Показательно, что вскоре после этого награда за его поимку была отменена.
Тем не менее ни Хаккани, ни кто-либо из кабульской группы не готов бросить прямой вызов верховному лидеру. В системе, где послушание Ахундзаде считается религиозной обязанностью, открытый конфликт остается табу. Даже проявления несогласия долго ограничивались микроскопическими формами - выборочным игнорированием второстепенных распоряжений на местах, но не более.
Публично Хаккани подчеркивает важность единства и старается сгладить любые намеки на внутренние противоречия. Эта риторика адресована не только элите, но и внешнему миру. Послание кабульской группы долгое время оставалось осторожным: мы видим проблемы, мы слышим критику, но наши возможности ограничены.
Так сохранялся шаткий баланс между сакральной вертикалью и прагматическим управлением. До того момента, пока не прозвучал приказ об отключении интернета.
Этот приказ стал водоразделом - моментом, когда стратегия молчаливого несогласия столкнулась с прямым выбором. С этого мгновения скрытое напряжение перестало быть абстрактным. Речь уже шла не о взглядах на будущее Афганистана, а о допустимости неподчинения - даже если оно совершается во имя спасения самого режима.
Переломный момент: когда приказ перестал быть судьбой
В любой идеократической системе существует грань, за которой вера сталкивается с реальностью управления. Для Исламского Эмирата эта граница прошла по линии интернета.
Хибатулла Ахундзада никогда не скрывал своего отношения к цифровому миру. Интернет для него - не инструмент, а угроза. Он воспринимает его как проводник идей, противоречащих исламскому учению, источник морального разложения и канал неконтролируемого внешнего влияния. По свидетельствам приближенных, Ахундзада принципиально избегает личного контакта с цифровой средой: новости и содержание социальных сетей ему ежедневно зачитывают вслух помощники. Это не эксцентричность, а выражение мировоззрения, в котором технология рассматривается как испытание веры.
Для кабульской группы ситуация выглядит диаметрально противоположно. В их понимании государство без интернета - не исламская добродетель, а управленческая катастрофа. Экономика, финансы, логистика, дипломатия, даже элементарное администрирование - все это невозможно без связи. Здесь вера не отвергается, но подчиняется задаче выживания режима.
Приказ об отключении интернета не был импульсивным. Сначала его ввели в нескольких провинциях, контролируемых союзниками Ахундзады. Это была проверка - реакций, управляемости, покорности. Затем, в конце сентября, он распространился на всю страну. Формулировка была однозначной: никаких исключений, никаких оправданий.
Именно в этот момент внутреннее напряжение перешло в качественно иную фазу.
Еще до полного отключения связи де-факто лидер кабульской группы Абдул Гани Барадар предпринял попытку остановить процесс. Он направился в Кандагар, чтобы через лояльных губернаторов донести до окружения Ахундзады простую, но в данной системе почти крамольную мысль: верховного лидера нужно «разбудить». Перестать быть безмолвными исполнителями и осмелиться говорить правду - даже если она неприятна.
Ответ был предсказуем: его слова отвергли. Кандагарская вертикаль не была готова к обратной связи. В понедельник, 29 сентября, в Министерство телекоммуникаций поступил прямой приказ от верховного лидера - отключить все. Без обсуждения. Без компромиссов.
Но дальше произошло то, что еще недавно казалось немыслимым в истории движения «Талибан».
В среду утром ключевые фигуры кабульской группы - Барадар, Сираджуддин Хаккани, Мохаммад Якуб - собрались в кабинете премьер-министра муллы Хасана Ахунда, человека из кандагарского лагеря. К ним присоединился министр телекоммуникаций. Это была не просьба и не обсуждение. Это было коллективное давление.
Аргументация звучала предельно прагматично - и потому разрушительно для сакральной логики власти: ответственность они берут на себя. Не на эмира. Не на Аллаха. На себя - как на управляющих страной. По сути, премьер-министру предложили выбор: стать формальным исполнителем приказа, ведущего к системному коллапсу, или взять на себя политическую ответственность за его отмену.
Он выбрал второе.
Интернет был восстановлен. Без публичных комментариев. Без идеологического объяснения. Просто включен.
С точки зрения внутренней логики режима это был не технический эпизод, а тектонический сдвиг. Впервые за всю историю Исламского Эмирата прямой приказ верховного лидера был фактически отменен не им самим и не под внешним давлением, а решением группы министров.
Это и есть переломный момент.
Не потому, что интернет оказался важнее идеологии, а потому, что была нарушена священная аксиома абсолютного повиновения. До этого момента сакрализованная власть могла быть жесткой, нелогичной, невыносимой - но она оставалась неоспоримой. После этого она превратилась в предмет внутреннего баланса сил.
Важно подчеркнуть: речь не идет о мятеже или расколе. Никто не бросил вызов Ахундзаде, никто не усомнился в его религиозном авторитете. Но граница допустимого была сдвинута. Появился прецедент, при котором прагматическая необходимость перевесила буквальное исполнение воли эмира.
Для закрытых идеологических систем такие прецеденты опаснее любых санкций. Они не рушат власть мгновенно, но незаметно изменяют ее изнутри. С этого момента любой новый приказ будет оцениваться не только с точки зрения веры, но и с точки зрения последствий.
И именно в этом заключается главная интрига будущего Афганистана: сможет ли человек веры удержать абсолютную власть в системе, где впервые доказано, что приказ можно отменить - если на кону стоит само выживание режима.
Трещина изнутри: когда угроза единству перестает быть абстракцией
События вокруг отключения и последующего восстановления интернета оказались важны не только сами по себе. Гораздо значимее то, что в течение нескольких дней на практике воплотилось предупреждение, которое Хибатулла Ахундзада сделал за месяцы до этого. Угроза единству движения действительно возникла изнутри - не как заговор, не как фракционный бунт, а как управленческое неповиновение.
До этого момента система держалась на негласном договоре. Кабульская группа могла быть недовольна, могла считать отдельные указы ошибочными или даже разрушительными, но продолжала следовать за верховным лидером. Даже такие решения, как запрет на образование для девочек, вызывали раздражение, но не приводили к коллективному сопротивлению. Цена молчаливого согласия была высокой, но приемлемой.
Причина проста: любое проявление открытого несогласия до этого каралось жестко и демонстративно. В феврале 2025 года заместитель министра иностранных дел был вынужден покинуть страну после того, как публично обвинил руководство в несправедливости по отношению к десяткам миллионов людей, подразумевая именно образовательные запреты. Летом и осенью того же года, по данным наблюдателей ООН, как минимум двое чиновников были арестованы за сомнения в указах Ахундзады. Система ясно давала понять: слова допустимы лишь до определенной черты.
При этом верховный лидер и его окружение старались не доводить конфликты до точки невозврата с ключевыми представителями кабульской группы. Такие фигуры, как Сираджуддин Хаккани, могли позволить себе осторожную публичную критику централизации власти, оставаясь при этом внутри системы. Их сохраняли не из великодушия, а из расчета: они обеспечивали управляемость, безопасность и контакты с внешним миром.
Однако отключение интернета стало вызовом иного масштаба.
На этот раз речь шла не о символах, не о морали и не о догматике. Речь шла о фундаментальных основах повседневного управления и о материальных интересах. Интернет оказался критически важным не только для функционирования государства, но и для торговли, финансовых потоков, контроля над ресурсами и, в конечном счете, для личных привилегий тех, кто находился у власти.
Именно здесь пролегла линия, которая многое объясняет. Лишение девочек образования, как бы цинично это ни звучало, не угрожало этим привилегиям напрямую. Отключение интернета - угрожало. Впервые указ верховного лидера создавал риск не абстрактного недовольства, а вполне реального обрушения механизмов власти и доходов.
Поэтому риск был признан оправданным. Кабульская группа перешла от слов к действиям, прекрасно понимая, что в случае неудачи последствия могли быть фатальными. Но расчет оказался верным: приказ был отменен, интернет восстановлен, а немедленных репрессий не последовало.
После этого внутри движения начались тихие, но содержательные разговоры о будущем. Одни источники предполагали, что министров ждут кадровые чистки и постепенное выдавливание из власти. Другие, напротив, считали, что Ахундзада отступил не из тактики, а из страха столкнуться с консолидированным сопротивлением внутри элиты.
К концу года стало очевидно: внешне ничего не изменилось. Верховный лидер сохранил свои позиции, структура власти осталась прежней, публичных признаний кризиса не последовало.
И все же система уже не была прежней.
Впервые абсолютная власть столкнулась с реальным пределом. Не идеологическим и не теологическим, а управленческим. Был создан прецедент, при котором коллективное решение министров оказалось сильнее прямого приказа эмира - пусть и без открытого вызова его авторитету.
Для Исламского Эмирата это не означает немедленного раскола. Но означает утрату иллюзии монолитности. С этого момента угроза единству перестает быть гипотетической. Она встроена в саму логику системы, где вера требует абсолютности, а власть - функциональности.
И именно между этими двумя полюсами - сакральным и прагматическим - теперь будет разворачиваться будущее Афганистана.
Отрицание раскола как стратегия: почему язык «семейной ссоры» больше не работает
Реакция как внешних, так и внутренних акторов на произошедшее оказалась показательно осторожной. В письме, направленном в Совет Безопасности ООН, ряд государств-членов предпочли минимизировать значение разногласий между Кандагаром и Кабулом, сведя их к «семейной ссоре», не способной, по их мнению, изменить статус-кво. Логика проста: все высшие лидеры заинтересованы в сохранении власти и успехе проекта Исламского Эмирата, следовательно, говорить о системном кризисе преждевременно.
Официальная позиция движения полностью вписывается в эту рамку. Старший представитель правительства Забихулла Муджахид в начале января 2026 года категорически отверг саму возможность раскола в «Талибане». В его речи отсутствует политический язык - только религиозный. Раскол, по его словам, не просто вреден, он греховен и запрещен Аллахом. Различия же во взглядах он назвал естественными «разногласиями внутри семьи».
Такой дискурс выполняет ключевую функцию: он переводит проблему из сферы власти в сферу морали, из политики - в богословие. Если конфликт объявлен «семейным», он перестает быть предметом анализа и становится внутренним делом, не требующим институционального решения.
Однако после истории с интернетом этот язык перестал работать.
В середине декабря напряжение вновь прорвалось в публичное пространство - на этот раз не в форме утечек или анонимных свидетельств, а через прямые, зафиксированные на камеру выступления. Сираджуддин Хаккани, обращаясь к пастве во время пятничной молитвы в своей родной провинции Хост, произнес фразу, которая при иных обстоятельствах могла бы остаться нравственным наставлением. Но в контексте последних событий она прозвучала как политический манифест: власть, полученная благодаря доверию и вере народа, теряет легитимность, если забывает этот народ.
В тот же день, словно в ответ, министр высшего образования Неда Мохаммад Надем - один из ближайших кандагарских соратников Ахундзады - выступил с прямо противоположным тезисом. Его формула была предельно жесткой: настоящее исламское правительство - это власть одного лидера и исполнение приказов всеми остальными. Любая множественность центров решений, по его словам, есть путь к разрушению государства.
Этот вербальный обмен особенно показателен именно после сентябрьского кризиса. Если раньше подобные заявления можно было трактовать как отвлечённые рассуждения о модели исламского правления, то теперь они выглядят как артикуляция двух несовместимых концепций власти. Один подход - через ответственность перед народом и управляемость; другой - через сакральную вертикаль и безусловное подчинение.
Контраст становится еще резче, если вспомнить аудиозапись Ахундзады начала 2025 года, в которой он сам предупреждал о риске внутреннего краха Эмирата из-за разногласий. Тогда эти слова звучали как предостережение. Сегодня они читаются как признание системного излома, который уже произошел.
Главный вопрос теперь в другом: превратятся ли эти сигналы в действия. Станет ли 2026 год моментом, когда кабульская группа попытается реализовать хотя бы ограниченные изменения - в управлении, в социальной политике, в положении женщин и мужчин Афганистана? Или же случай с интернетом останется единичным эпизодом, не получившим продолжения?
Пока что, как отмечают даже самые осторожные наблюдатели, слова не перешли в системные шаги. Структура власти формально сохранена, Ахундзада остается верховным арбитром, а дискуссия вновь загнана в рамки «семейных разногласий».
Но именно здесь и кроется суть перемен. После того как прямой приказ был проигнорирован и отменен, любые заверения в монолитности звучат иначе - не как описание реальности, а как попытка её удержать.
Внутренняя трещина не означает немедленного распада. Но она означает утрату абсолютности. А для режима, построенного на идее безусловного единства веры и власти, это куда серьезнее, чем любая внешняя критика или давление.