В начале XXI века идеи Александра Дугина совершили путь, на который редко решаются даже самые живучие доктрины: из полутемных эзотерических кружков они вышли в зону большой политики. Антилиберальная метафизика, геополитический фатализм и мессианская риторика сплелись в нарратив, где внешняя политика России стала трактоваться как исполнение «сакрального предназначения», а не результат рационального выбора. Гибель Дарьи Дугиной стала тем рубежом, после которого абстрактная теория «священной войны» обрела человеческое лицо, превратив философскую конструкцию в инструмент эмоциональной и политической мобилизации.
Истоки и структура мировоззрения
Дугин вышел из среды московского интеллектуального андеграунда конца 1970-х - так называемого «южинского кружка», вдохновленного философией Юрия Мамлеева, Гейдара Джемаля и наследием Рене Генона. Эти авторы противопоставляли «современность» - как цивилизацию профанации и утраты сакрального - «Традиции» с большой буквы. На этом основании Дугин выстроил собственную версию традиционализма, в которой элементы мистического фашизма переплелись с геополитикой Карла Хаусхофера и идеей «континентальной империи».
Именно в этом синтезе проявилась суть дугиновского проекта - построение сакрализированной, иерархичной и экспансионистской модели мира, в которой субъектом истории может быть только «цивилизация континента», то есть Россия.
Идея «полюсов» и отрицание суверенитетов
В недавнем заявлении Дугин предельно ясно сформулировал стратегическую логику неоевразийства: в трехполюсном мире не существует места для нейтральных и суверенных государств. Любое пространство, не включенное в «зону силы» Москвы, становится «форпостом другого полюса». Следовательно, независимость Армении, Азербайджана, Грузии или Казахстана - с точки зрения дугиновской парадигмы - не просто нежелательна, а геополитически невозможна.
Такое видение формирует идеологическое оправдание для подчинения постсоветского пространства - не в терминах прямой аннексии, а через концепт «Римского союза», предполагающего имперскую интеграцию под эгидой Москвы. Здесь Дугин воспроизводит логику классического геополитического детерминизма: континент против моря, порядок против хаоса, «Традиция» против либерального индивидуализма.
От философии к инструментализации власти
После гибели дочери Дугина в августе 2022 года его фигура получила новый статус - из маргинального идеолога он превратился в символ «сакрального страдания во имя России». Этот поворот совпал с активным внедрением его терминологии в публичную риторику Кремля: понятия «многополярности», «цивилизационного суверенитета» и «континентального мира» стали частью официального дискурса.
Дугиновская идея «великой войны континентов» была адаптирована к нуждам политической пропаганды - в упрощенном виде она легитимизирует российскую агрессию как «антитезу западному империализму». Однако, по сути, речь идет не о сопротивлении гегемонии, а о создании альтернативной империи, в которой собственная гегемония объявляется священной.
Идеологическая функция неоевразийства
Неоевразийство Дугина выполняет двойную роль. Внутри России оно служит инструментом мобилизации через апелляцию к миссии и «судьбе народа-континента». На внешнем уровне - это попытка предложить идеологию, способную объединить «антизападные режимы» в рамках постлиберальной коалиции. Но при всей кажущейся универсальности эта конструкция глубоко империалистична по сути: она отвергает идею равноправия суверенных акторов и признает право силы как основу международного порядка.
Современная версия дугиновской идеологии - это не альтернатива либеральному миру, а его зеркальное отражение в извращенной форме. Ее структура построена на отрицании рациональности, индивидуальной свободы и международного права. При этом в геополитическом измерении она воспроизводит логику холодной войны, где каждый регион рассматривается как поле битвы «полюсов».
Для государств Южного Кавказа, Центральной Азии и Восточной Европы принятие или игнорирование этой идеологии - вопрос стратегического выживания. Дугиновская модель не допускает их субъектности: она рассматривает их как зоны влияния, подлежащие включению в «новую империю». В этом смысле неоевразийство - не философия многополярности, а концепция тотального подчинения под видом метафизической миссии.
Эволюция дугиновской парадигмы: от антисоветского бунта к сакрализации империи
В начале 1990-х Александр Дугин прошел идеологическую трансформацию, которая выглядит парадоксальной лишь на первый взгляд. От непримиримого противника советской системы он перешел к восприятию СССР как последнего воплощения сакральной державности. Этот поворот стал результатом длительного взаимодействия с закрытыми источниками, архивами КГБ и изучением механизмов власти позднесоветской эпохи. В трактовке Дугина именно советская империя, а не либеральный Запад, представляла собой подлинный «носитель традиции» и единственную силу, способную противостоять разложению мировой цивилизации.
К тому моменту философ уже перешел из полуподпольной интеллектуальной среды в публичную сферу - публицистику, редактирование и участие в политических дискуссиях. Его возвращение к активной политике совпало с кризисом власти 1993 года, когда он открыто поддержал защитников Дома Советов и воспринял поражение как конец «исторической России».
Реакцией на октябрьские события 1993 года стало создание Национал-большевистской партии - проекта, объединявшего крайне правых и крайне левых в антиельцинском фронте. Союз Александра Дугина и писателя Эдуарда Лимонова стал попыткой синтезировать несовместимое: радикальный национализм и левый революционизм. Партия превратилась в своеобразную лабораторию идеологических гибридов, где экзистенциальный протест сочетался с неофашистской эстетикой и оккультными символами.
Дугин стремился придать движению системность и философскую глубину, однако на практике партия стала поп-культурным феноменом. В ней участвовали культовые фигуры контркультурного мира - Егор Летов, Сергей Курехин и другие представители постсоветского андерграунда. Для них Национал-большевизм был скорее перформансом, чем политическим проектом. Попытка Дугина баллотироваться в Государственную думу от НБП завершилась провалом - он получил менее одного процента голосов.
Постепенно Дугин отдалился от радикального андеграунда, осознав его ограниченность как инструмента влияния. После распада союза с Лимоновым и смерти Курехина он сосредоточился на поиске новых каналов входа во власть. К концу 1990-х философ начал выстраивать отношения с политическим истеблишментом, и ключевым эпизодом стала его встреча со спикером Госдумы Геннадием Селезневым. Этот контакт обеспечил доступ к ресурсам и кругам, близким к КПРФ и государственным структурам.
Через посредничество Селезнева Дугин оказался в орбите бизнесменов и политических спонсоров переходной эпохи - от Александра Таранцева до Виктора Эскина и Михаила Гаглоева, главы Темпбанка. Последний стал основным финансовым покровителем философа и соучредителем его последующих инициатив.
С помощью Гаглоева Дугин инициировал создание партии «Евразия», которая должна была стать площадкой для идеологического оформления его концепции континентальной империи. Формальным политическим партнером стал отставной офицер внешней разведки Петр Суслов. Партия планировала участвовать в выборах 2003 года, интегрировавшись в блок с «Конгрессом русских общин» Дмитрия Рогозина. Однако проект был быстро нейтрализован: евразийцев фактически исключили из предвыборных списков, а самого Дугина - отстранили от руководства.
Эта история показала системную несовместимость его идеологии с институциональной политикой начала 2000-х. Несмотря на риторику о многополярности и континентальной солидарности, реальный аппарат не был готов воспринимать Дугина иначе как инструмент мобилизации на периферии. После раскола он создал «Международное евразийское движение» - уже вне рамок партийной политики, в форме сетевой структуры с геополитическими амбициями.
Период после 2000 года стал временем легализации Дугина в академическом и экспертном поле. Его активно приглашали на международные конференции, в том числе в Казахстан, где он получил звание почетного профессора Евразийского национального университета имени Льва Гумилева. При этом формально философское образование он завершил лишь в 1999 году, окончив Новочеркасскую мелиоративную академию и защитив кандидатскую диссертацию в Ростове-на-Дону.
Тематика его работы - «Эволюция парадигмальных оснований науки» - отражала общий тренд дугиновского мышления: отрицание научного рационализма как основы познания и возврат к метафизическому типу знания. Наука, по Дугину, должна служить «властителю», а не истине - позиция, глубоко укорененная в его представлении о иерархическом устройстве мира.
Фактически в этот период формировалась новая социальная роль философа - не маргинального идеолога, а «поставщика метафизики» для государства. Эта роль и определит его последующую трансформацию - от участника периферийных движений к консультанту структур, претендующих на стратегическое планирование.
К началу 2000-х Александр Дугин окончательно закрепился в роли «идеолога альтернативной цивилизации». Его академическая траектория, однако, выглядит крайне противоречиво. Провинциальный диплом, диссертация с сомнительной аргументацией и откровенно слабой методологией не помешали ему в 2008 году занять профессорскую должность в Московском государственном университете.
Формальное присутствие в главном вузе страны символизировало не столько научное признание, сколько институционализацию идеолога в структуре государства. Так произошло превращение маргинального мыслителя в «ученого-символа», обслуживающего новую государственную идеологию.
Сам Дугин утверждает, что современная наука не формирует мышление эпохи и не способна быть источником смыслов. В этом контексте он сознательно противопоставляет себя рационализму, утверждая приоритет «метафизического знания» над эмпирическим. Наука для него - инструмент, подчиненный власти, а не способ постижения истины.
Ключевым трудом Дугина, определившим весь дальнейший вектор его идей, стала книга «Основы геополитики» (1997). Она появилась при непосредственной поддержке Академии Генерального штаба, где автор читал лекции по геополитике. Этот труд быстро приобрел значение неформального стратегического пособия для части российского военного истеблишмента.
В «Основах геополитики» Дугин делит мир на два антропогеографических типа - цивилизацию моря (талассократию) и цивилизацию суши (теллурократию). Первая - это англосаксонский, либеральный, индивидуалистический Запад; вторая - коллективистская, иерархичная и сакральная Россия. Конфликт между ними интерпретируется как вечная «война континентов».
Для победы «цивилизации суши» философ предлагает не реформы, а возвращение к кастовой модели общества, жесткой вертикали власти и тотальной идеологической мобилизации. Россия, согласно этой логике, должна стать ядром нового континентального блока - Евразийской империи, объединяющей территорию от Берлина до Владивостока. Среди потенциальных союзников он называет Германию, Иран и Японию, рассматривая их как стратегических партнеров в борьбе против англосаксонского мира.
Особое место в дугиновской геополитике занимает Украина. Уже в конце 1990-х он писал, что «Украина как государство не имеет никакого геополитического смысла». Эта формула, зафиксированная задолго до 2014 года, позднее стала частью официального нарратива, оправдывающего территориальную экспансию.
Вторая ключевая работа Дугина - «Четвертая политическая теория» - представляет собой попытку идеологического конструирования после крушения трех политических систем XX века: либерализма, коммунизма и фашизма. Он провозглашает необходимость «нового мировоззрения», которое должно объединить постлиберальный мир вокруг идеи цивилизационной идентичности.
В качестве философского основания «четвертой теории» Дугин использует традиционализм Рене Генона и фашистскую метафизику Юлиуса Эволы. От Генона он наследует концепт «Традиции» как универсального источника сакрального знания, предшествующего нациям и идеологиям. От Эволы - культ иерархии, презрение к индивидуализму и оправдание тотального контроля.
Русское православие в этой системе становится не просто религией, а метафизической опорой для построения новой империи. Человек - не субъект истории, а функция цивилизации; личная свобода уступает место «служению высшему смыслу».
С конца 2000-х Дугин активно развивает международные связи, превращая евразийство в сетевой идеологический проект. Он выступает с лекциями в университетах, где фигурирует слово «евразийский», создает институты, журналы и платформы для правых интеллектуалов в Европе.
Особое значение имеет его контакт с французским идеологом Аленом де Бенуа, лидером «Новой правой», который с 1960-х годов пытался объединить европейский национализм с критикой либерализма. По его образцу Дугин создает журнал «Элементы» и адаптирует риторику континентальной солидарности для российского контекста.
Его тексты переводятся на основные европейские языки, он взаимодействует с представителями радикальных движений - от венгерского «Йоббика» до итальянских и французских неофашистских групп. Формируется своеобразная интеллектуальная инфраструктура ультраправого интернационала, где Россия играет роль духовного центра.
В 2018 году состоялась его многчасовая встреча со Стивом Бэнноном, бывшим советником президента Трампа, известным апологетом правопопулизма. Хотя политических последствий этот контакт не имел, символически он закрепил сходство дискурсов - антилиберализм, антимодернизм, презрение к демократии и культ «цивилизационной миссии».
Идеологический экспорт и совпадение риторик
Парадоксальным образом идеи Дугина, рожденные как отрицание западной цивилизации, получили признание именно на Западе - среди интеллектуалов, ищущих «постлиберальную альтернативу». Евразийство в этом контексте стало идеологическим зеркалом западного неоконсерватизма и популизма. Его язык - язык «обиды», «восстановления величия» и «борьбы с упадком».
Дугин не просто интегрировал российский традиционализм в глобальную сеть правых движений - он предложил им метафизическую легитимацию. Его формулы о «смерти либерализма», «новом мире традиций» и «восстании суши против моря» стали частью общего понятийного кода современного антисвободного дискурса.
В результате к концу 2010-х дугиновская геополитика превратилась в полноценный идеологический экспортный продукт - от университетских лекций до форумов «консервативного интернационала». Россия, по замыслу философа, должна была стать не только военной, но и идеологической сверхдержавой, диктующей миру «новую цивилизационную норму».
Между маргинальностью и влиянием
Парадокс дугиновского феномена заключается в том, что философ, чьи тексты представляют собой смесь эзотерики, геополитических схем и лингвистических конструктов, смог занять нишу признанного интеллектуала в определенных кругах Запада. Его статус объясняется не только лингвистическими способностями - знанием нескольких языков и умением адаптировать свой дискурс под аудиторию, - но и тем, что время от времени его пророчества совпадали с последующими политическими событиями.
Главный пример - предсказание и обоснование конфликта России с Украиной. Уже в 1997 году в «Основах геополитики» Дугин утверждал, что существование независимой Украины - это геополитическая аномалия, противоречащая «естественному» порядку континента. Тогда же он предлагал вариант «автономии под стратегическим контролем Москвы». Спустя почти два десятилетия эти идеи воплотились в форме аннексии Крыма и войны, в результате чего Дугин получил репутацию «русского Нострадамуса», хотя его прогнозы скорее служили идеологическим сценарием, чем аналитическим предвидением.
Самореализующиеся концепты
В действительности, «сбывшиеся предсказания» Дугина - это не прозрение, а результат длительной работы его идей в публичном пространстве. Евразийская парадигма, основанная на противопоставлении «морской» и «континентальной» цивилизаций, постепенно проникла в риторику российских политических институтов. Концепты, первоначально звучавшие маргинально - «многополярный мир», «цивилизационный суверенитет», «особая миссия России» - к 2010-м годам стали частью официального дискурса.
Тем не менее, реальная эффективность дугиновской теории крайне ограничена. За пределами украинского кейса его геополитические прогнозы не оправдались: ось «Москва - Тегеран», на которую он возлагал ключевые надежды, так и не превратилась в стратегический альянс. В реальности Иран ограничился поставками беспилотников и ракет, оставаясь прагматичным региональным игроком, а не «имперским союзником суши».
Интеллектуальная деградация и символизм «евразийского профессора»
Содержание поздних работ Дугина лишь усиливает ощущение, что его философия - это сплав параноидальной метафизики и риторического эклектизма. Его книги наполнены повторением идей традиционализма, ксенофобскими пассажами и фрагментами, не поддающимися рациональной интерпретации. Даже в академической среде многие его тексты вызывают недоумение: категории, заимствованные из хайдеггеровской онтологии (Dasein, «бездна», «аутентичность»), в его изложении превращаются в комический симулякр.
Так называемый «философский анализ черепашки», где он объясняет метафизику детской песни через «пробуждение бездны в Dasein», стал своего рода мемом, символизирующим стилистическую деградацию автора. Этот синкретизм - сознательный элемент имиджа: Дугин стремится казаться непостижимым, чтобы создать ауру «метафизического пророка».
Политические последствия и утрата академического статуса
Несмотря на внешнюю легитимацию в 2000-е годы, внутри академической системы фигура Дугина стала токсичной. Кульминацией стало его увольнение с социологического факультета МГУ в 2014 году после публичного призыва «убивать, убивать и убивать» - в контексте событий в Одессе. Даже ректор университета Виктор Садовничий, обычно лояльный к власти, не смог сохранить ему кафедру.
Это увольнение стало символом разрыва между псевдоакадемическим евразийством и научной дисциплиной. В ответ Дугин обвинил руководство университета и государственные круги в сговоре «шестой колонны.
Механизм влияния
Ключ к пониманию устойчивости дугиновского феномена лежит в структуре его аудитории. Он всегда говорил не с академическим сообществом, а с лояльной группой последователей, воспринимающих его речь как откровение, а не дискуссию. В замкнутых идеологических кругах - будь то контркультурные национал-большевики 1990-х или консервативные активисты 2010-х - он выполнял роль медиатора между мистицизмом и политикой.
Дугин не убеждает, он внушает. И именно эта риторическая гипнотичность, соединенная с антирациональной позой, обеспечила ему выживание в пространстве, где сама логика аргументации давно подменена эстетикой апокалипсиса.
Поиск покровителей и институционализация
К середине 2010-х Александр Дугин превратился из политического изгоя в востребованную фигуру консервативного медиа-пространства. После провалов в политике, изгнания из МГУ и краха его прежних связей с Михаилом Гаглоевым, банком «Темпбанк» и сетью евразийских структур, философ оказался в поиске нового патрона. Эту роль взял на себя православный предприниматель Константин Малофеев - медиамагнат, известный участием в операциях на Донбассе и финансированием прокремлевских и церковных проектов.
Их сотрудничество оказалось символическим - слиянием религиозного фундаментализма и геополитического мистицизма. Малофеев предоставил Дугину не только финансовую поддержку, но и идеологическую платформу. В 2015 году был создан телеканал «Царьград», который должен был стать «православным Fox News». Дугин занял пост главного редактора, однако управленческие функции быстро уступил идеологическим: уже через два года он перешел в наблюдательный совет канала, сохранив статус идейного вдохновителя.
Консервативный альянс и фабрика альтернативной реальности
После 2017 года Дугин и Малофеев превратили свое сотрудничество в неофициальный симбиоз идеологии и капитала. Они вместе проводили лекции и «просветительские турне» по российским регионам, продвигая теории заговора о «мировом правительстве» и «искусственном происхождении элит». В своих выступлениях Дугин утверждал, что политические и экономические элиты - продукт «инженерного отбора», управляемого не народом, а транснациональными силами.
Эта риторика идеально ложилась на волны антиглобалистских настроений, формируя удобную парадигму для националистических и клерикальных медиа.
В 2023 году Малофеев институционализировал этот союз, создав Институт «Царьград», где Дугин занял пост директора. Институт, совмещающий функции еhink еank’а и идеологического клуба, начал активно выпускать литературу, проводить конференции и продвигать концепцию «форумов будущего» - площадок, объединяющих представителей ультраправой интеллектуальной среды.
Особое внимание привлек форум «Будущее 2050», на который в Москву были приглашены западные консерваторы - включая конспиролога Алекса Джонса и Эррола Маска, отца Илона Маска. Это событие стало демонстрацией того, что Дугин перестал быть внутренним пророком и превратился в медиатор между российским и международным праворадикальным дискурсом.
Отчуждение от Кремля и «лунарно-солнечная» дихотомия
Несмотря на частые заявления о близости к власти, реальные отношения Дугина с Кремлем всегда были сложными. До 2022 года его воспринимали скорее как фигуру ультраправого фланга, не представляющего официальную политику. Даже в период аннексии Крыма и войны на Донбассе философ оставался на периферии - востребованным медийно, но не институционально.
Поворот после трагедии и «вход в стратосферу»
После убийства Дарьи Дугиной в августе 2022 года ситуация изменилась. Кремль, дистанцировавшийся от философа на протяжении многих лет, использовал трагедию для символического укрепления внутреннего фронта. Владимир Путин направил семье соболезнование и посмертно наградил Дарью орденом Мужества. Этот жест легитимизировал Дугина в глазах власти, придав ему статус «жертвы воина идей».
По сообщениям независимых источников, в начале 2023 года Дугин и Малофеев были приглашены в Кремль на закрытое совещание, где обсуждались «идеологические основания будущей России». Это стало кульминацией многолетнего пути философа к официальному признанию. В том же году Дугина назначили директором Высшей политической школы имени Ивана Ильина при РГГУ - структуры, нацеленной на подготовку кадров для идеологического и политического менеджмента.
Ильин как новая оболочка старого мифа
Иван Ильин - фигура, к которой Кремль традиционно апеллирует как к духовному отцу «русского консерватизма». Его авторитарная философия и симпатии к итальянскому фашизму делают его естественным символом для новой идеологической архитектуры. Однако сам Дугин еще в 2000-х высказывался о нем с явным презрением, называя его «казенным националистом» и «продуктом немецкого духа». Теперь же философ переосмысливает Ильина как «русского Платона власти», полностью вписывая его в собственную концепцию «цивилизационного государства».
Это не столько идеологическая эволюция, сколько политический мимикризм. Дугин вновь адаптировался под текущий запрос - на системный, управляемый консерватизм. В отличие от ранних периодов, теперь его прикрывает символический капитал.
Символический парадокс и западная перспектива
Признание Дугина внутри России совпало с ростом его токсичности за ее пределами. На Западе он воспринимается как идеологический архитектор русского неоимпериализма, «теоретик войн нового типа». Однако тот же Запад - вопреки парадоксу - долгое время придавал ему интеллектуальный вес: в 2014 году журнал Foreign Policy включил Дугина в список ста наиболее влиятельных мыслителей мира. Его соседями по рейтингу стали люди диаметрально противоположных идеологий, включая лидера «Исламского государства» Абу Бакра аль-Багдади.
Это соседство символично. Оно отражает двойственную природу Дугина: между философом и пропагандистом, между теоретиком и экстремистом, между пророком империи и человеком, оказавшимся в плену собственных мифов.
В итоге Дугин не стал «архитектором будущей России», но превратился в ее идеологический симптом - в знамение эпохи, где иррациональная риторика подменяет стратегию, а философия служит оправданием силы.
Иллюзия влияния и символическая функция
Несмотря на то что западные и российские медиа периодически называют Александра Дугина «идеологом Кремля» или даже «мозговым центром русского мира», его реальное влияние на принятие решений в России всегда оставалось номинальным. Он не имел официальных полномочий, не входил в аппаратные структуры, не обладал институциональным весом. Его фигура - скорее элемент политического мифа, чем реального механизма управления.
Даже когда его идеи - вроде отрицания украинской государственности, концепции «Евразийской империи» или сакрализации силы - находили отклик в риторике российских чиновников, происходило это не из-за непосредственного влияния Дугина, а потому что власть заимствовала его образный язык для легитимации собственных действий. В этом смысле Дугин стал символическим поставщиком метафизики, чьи тезисы служат фоном, но не инструментом политики.
Пародийная грань философии
Даже в период относительной известности его лекции в МГУ воспринимались скорее как курьез, чем как интеллектуальное событие. Его выступления вызывали смущенный смех студентов и иронические комментарии коллег. Сложная терминология, хаотические ссылки на Генона, Хайдеггера, Эволу и Гумилева превращали каждое его выступление в смесь мистицизма, театра и комического пафоса.
Самым ярким примером стала его идея «хоровода как сакрального движения» - предложение собрать миллионы людей, взяться за руки и образовать «огромный круг между Псковом и Великими Луками», чтобы символически выразить единство России. Этот пример - не просто анекдот. Он демонстрирует суть дугиновского подхода: миф, ритуал и аллегория подменяют собой стратегию, превращая политическое мышление в литургию.
Массовая аудитория и квазирелигиозное сообщество
Тем не менее у Дугина сохраняется своя аудитория. Его длинные, витиеватые монологи о судьбе России, «войне континентов» регулярно распространяются в сетевых кругах консервативных радикалов, а также в зарубежных правых медиа, ищущих символическую связь с «альтернативным миром» Москвы.
В этих сообществах Дугин воспринимается не как аналитик, а как пророк цивилизационной трансформации, чьи тексты и интервью выполняют функцию сакральных текстов. Он комментирует мировые события, рассуждает о «крахе Запада», «глобальной войне элит» и «новом порядке духовности», создавая иллюзию философского контекста для политического насилия.
Пределы идеологического заражения
Можно ли считать, что дугиновская идеология способна «перекинуться» в мейнстрим российской политики? Пока - нет. Несмотря на совпадение риторики Кремля с его тезисами, сама власть дистанцируется от Дугина, опасаясь его токсичного фона. Его фашистские симпатии, участие в неонацистских кружках, призывы к насилию и метафизическая экзальтация делают его неприемлемым для публичного государственного дискурса.
Для российской элиты Дугин - удобный символ, но не партнер. Он - часть культурного антуража, а не политической системы. Его имя используют в качестве интеллектуальной декорации, иллюстрируя «глубину русского духа», но реального доступа к стратегическим центрам он не имеет.
Фигура в анекдоте истории
Сегодня Александр Дугин - это скорее ритуальный персонаж российской политической сцены, чем ее архитектор. Его идеи, впитавшие архаический мистицизм, псевдофилософию и откровенные параноидальные конструкции, существуют в границах символического пространства - как интеллектуальный реликт эпохи идеологических поисков 1990-х.
Он востребован, когда нужно произнести «великие слова» о судьбе России и столкновении цивилизаций, но в действительности остается маргиналом с привкусом курьеза. Его тексты превращаются в мемы, цитаты - в анекдоты, а лекции - в фольклор.
И, пожалуй, именно это и есть его подлинная роль: не архитектор новой империи, а ее мифолог, создающий словарь для эпохи, где миф и власть давно поменялись местами.