Европа вступила в 2026 год в состоянии затяжного экономического торможения, которое уже нельзя объяснить ни временной конъюнктурой, ни последствиями одного конкретного кризиса. Речь идет о системном застое. Формально экономика растет, но темпы этого роста настолько низки, что не создают ни инвестиционного импульса, ни социального оптимизма, ни политической устойчивости.
Итоги 2025 года выглядят сдержанно даже по самым умеренным критериям. В целом по ЕС рост ВВП составил 1,6 процента, в еврозоне - 1,5 процента. Эти цифры выше, чем в 2023 году, когда экономика прибавила 0,5 процента, и в 2024 году с ростом 1 процента. Однако сухая арифметика вводит в заблуждение. Внутри союза динамика крайне неравномерна, а половина стран фактически балансирует на грани стагнации.
Из 18 государств, по которым опубликованы данные за четвертый квартал 2025 года, в девяти темпы роста ВВП с поправкой на инфляцию оказались ниже 1 процента. Если не учитывать Ирландию, чья экономика традиционно демонстрирует высокую волатильность из-за транснациональных корпораций и налоговой специфики, лишь в трех странах рост превысил 3 процента.
Это означает, что значительная часть континента находится в зоне минимальной динамики. При таких темпах невозможно ни ускоренное обновление инфраструктуры, ни масштабная индустриальная модернизация, ни существенное повышение уровня жизни.
Пик пройден, импульс утрачен
Европейская экономика за последние три года действительно прошла верхнюю точку цикла, и ее можно довольно точно привязать не к абстрактному «хорошему году», а к конкретному отрезку статистики. Наиболее высокая планка темпов роста в текущем мини-цикле пришлась на середину 2025 года, когда ВВП ЕС в годовом выражении достигал 1,7 процента (по сезонно скорректированным данным, сопоставление с тем же кварталом предыдущего года).
Дальше началась не резкая просадка, а то самое «ползучее торможение», которое опаснее, чем выглядит. Уже в третьем квартале 2025 года годовые темпы роста в ЕС снизились до 1,6 процента, а в четвертом квартале - до 1,5 процента. Это не обвал, не кризис и не рецессия. Формально это рост. Но важно другое: рост становится все более узким по базе и все менее «самоподдерживающимся».
Если разложить ситуацию по кварталам, иллюзии исчезают. В третьем квартале 2025 года экономика ЕС прибавила 0,4 процента к предыдущему кварталу, а в четвертом - уже 0,3 процента. Еврозона в обоих кварталах прибавляла по 0,3 процента.
Эти цифры важны по двум причинам.
Первая: «вторая половина 2025 года не принесла ускорения» - это не публицистическая фигура, а сухая математика. Чтобы говорить об ускорении, вы должны видеть хотя бы последовательное нарастание квартальных темпов или расширение вклада инвестиций и промышленности. На практике же экономика балансировала на грани инерционного движения.
Вторая: квартальные 0,3–0,4 процента выглядят прилично на бумаге, пока вы не сравните их с тем, что Европа считала нормой в предыдущие циклы. Тогда становится понятно, что речь идет о росте «на минимальных оборотах» - особенно с учетом того, что в 2025 году часть динамики поддерживалась нетипичными факторами вроде фронтлоадинга экспорта (переноса поставок на более ранние периоды в ожидании торговых ограничений).
Промышленность: слабость не в одном провале, а в вязком застое
Промышленная статистика во второй половине 2025 года давала именно ту картину, которую вы описываете: не обязательно минус каждый месяц, но отсутствие уверенного тренда, когда любой прирост выглядит хрупким и легко «съедается» следующими колебаниями.
Например, по данным Евростата, в октябре и ноябре 2025 года промышленное производство в ЕС росло лишь на 0,2 процента к предыдущему месяцу (в еврозоне - на 0,7 процента). Это и есть та самая околонулевая динамика в практическом смысле: не стагнация «в ноль» в каждом месяце, а хронически низкая скорость, которая не создает промышленного импульса для широкого роста.
При этом годовая средняя за 2025 год по промышленности выглядит лучше: плюс 1,5 процента к 2024 году (и в ЕС, и в еврозоне). Но средняя годовая часто маскирует структуру: она может быть «собрана» за счет нескольких сильных месяцев и эффекта базы, тогда как во второй половине года экономика уже упирается в потолок спроса, стоимости энергии, кредитных условий и неопределенности.
Инвестиции: главный нерв цикла
Самое тревожное в позднециклическом торможении Европы - инвестиции. Именно инвестиции определяют, станет ли рост технологическим и производительным или останется потребительским и бюджетно-компенсационным.
Показательно, что бизнес-оценки по ЕС на 2025 год давали почти символическую динамику валового накопления основного капитала: рост около 0,6 процента. Для экономики масштаба ЕС это означает простую вещь: компании не верят в устойчивый спрос на горизонте, не уверены в правилах игры (энергетика, регуляторика, торговля), а потому не расширяют мощности и не ускоряют модернизацию.
Европейская комиссия в своем осеннем прогнозе 2025 года тоже рисует картину «роста без разгона»: ВВП ЕС - около 1,4 процента в 2025 и 2026 годах, с небольшим улучшением к 2027 году. Это, по сути, институционально зафиксированная формула «мы растем, но не ускоряемся».
Почему слабость опасна именно в фазе формального роста
Цифры относятся к фазе формального роста, а не кризисного провала. И именно поэтому они тревожны.
Когда экономика находится в настоящем восстановлении, она обычно демонстрирует сочетание трех признаков: заметный подъем промышленности, расширение инвестиций, ускорение производительности и роста доходов.
Сейчас Европа показывает другую комбинацию:
рост есть, но умеренный и неравномерный по странам;
промышленность движется рывками и слишком медленно;
инвестиции растут слабо, то есть «топливо будущего» не подается в цилиндры.
Отдельно стоит отметить рынок труда: занятость в четвертом квартале 2025 года выросла на 0,2 процента к предыдущему кварталу (и в ЕС, и в еврозоне), а годовая оценка по 2025 году - плюс 0,5 процента занятости в ЕС. Это поддерживает потребление и снижает риск резкого обвала, но не решает главную проблему - слабую инвестиционную динамику.
Риски внешнего шока: почему «умеренное торможение» легко превращается в рецессию
В условиях, когда экономика растет «на тонком слое», любой удар извне работает как рычаг. Причем не обязательно катастрофический. Достаточно среднего по силе шока в одном из трех каналов:
Энергетика. Европа в последние годы научилась жить с более высокими и волатильными энергетическими ценами, но промышленная конкурентоспособность от этого не стала крепче. Любое новое удорожание энергии быстро режет маржу энергоемких отраслей и откладывает инвестиции.
Финансы и стоимость капитала. Даже при смягчении монетарных условий «длинные деньги» для индустриальных проектов остаются дорогими, а неопределенность повышает требуемую доходность. Это механически давит на капитальные расходы.
Геополитика и торговля. Торговые трения способны ударить по Европе непрямо: через экспорт, цепочки поставок и инвестиционные ожидания. На 2026 год в повестке ЕС уже обсуждаются меры промышленной политики и локализации, которые сами по себе могут менять структуру спроса и конкуренции.
И вот здесь возникает эффект кратного роста рисков, о котором вы пишете. Когда экономика сильна, шок «гасится» внутренним спросом и инвестициями. Когда она растет слабо, шок попадает в самую уязвимую точку - ожидания бизнеса. Компании первым делом режут инвестпрограммы и найм, и слабый рост быстро превращается в стагнацию, а затем - в техническую рецессию.
Суммарная картина выглядит так: Европа, вероятнее всего, уже прошла локальный пик темпов (около 1,7 процента год к году в середине 2025 года) и вошла в полосу, где рост сохраняется, но устойчивость ухудшается.
Главная проблема не в том, что «все плохо», а в том, что «все слишком хрупко». При таких параметрах любой внешний шок - энергетический, финансовый или геополитический - не обязательно должен быть огромным, чтобы перевести экономику из формального роста в рецессионную динамику.
Стагнация как социальный фактор
Экономическая стагнация - это не только графики и таблицы. Это снижение карьерных возможностей, рост осторожности бизнеса, сжатие инвестиционных программ, замедление роста доходов.
Предприниматели сталкиваются с вялым внутренним спросом. Домохозяйства ограничивают потребление. Компании откладывают расширение производства. Возникает замкнутый круг: низкое потребление тормозит инвестиции, слабые инвестиции ограничивают создание рабочих мест, а отсутствие новых рабочих мест сдерживает рост доходов.
Политики при этом оказываются в жестком бюджетном коридоре. С одной стороны, государственные расходы растут. С другой - налоговая база расширяется медленно. Любая попытка увеличить налоги усиливает социальное недовольство. Любая попытка сократить расходы вызывает протесты.
Оборона против социального государства
Особенно остро это противоречие проявляется в сфере распределения бюджета.
Расходы на оборону в странах ЕС за последние годы существенно увеличились. При этом европейская модель традиционно опирается на развитую систему социального обеспечения: пенсии, здравоохранение, поддержка безработных, образование.
Чем слабее экономический рост, тем болезненнее становится выбор между обороной и социальной сферой.
Правительства вынуждены решать сразу несколько задач:
финансировать модернизацию армии;
поддерживать уровень социальных гарантий;
соблюдать бюджетную дисциплину;
удерживать государственный долг в управляемых пределах.
В условиях роста ВВП на уровне 1–1,5 процента выполнить все эти задачи одновременно крайне трудно.
Политическая цена экономического торможения
Застой усиливает политическую турбулентность.
Чем ниже темпы роста, тем сильнее общество реагирует на любое перераспределение ресурсов. Повышение налогов становится политически рискованным. Сокращение социальных программ - еще более опасным.
В результате усиливаются партии, предлагающие жесткие и простые решения. Национальный консерватизм становится реакцией на ощущение утраты экономического и социального контроля.
Таким образом формируется классическая институциональная ловушка. Экономический застой усиливает политическую фрагментацию. Политическая фрагментация блокирует структурные реформы, которые могли бы ускорить рост.
Это и есть та самая "Уловка-22":
— застой усугубляет политический разлад;
— политический разлад не позволяет преодолеть застой.
Разные скорости
Кипр последние годы воспринимается как «маленькая экономика с большими потоками» - и это не метафора. Остров живет не столько классическим промышленным экспортом, сколько экспортом услуг: туризм, финансовые и корпоративные сервисы, ИКТ-сегмент, недвижимость, а также логистические и морские операции. Именно поэтому при внешне жесткой среде Кипр способен демонстрировать темпы роста, которые для большинства стран еврозоны выглядят недостижимыми.
По оценкам Европейской комиссии, в 2025 году Кипр сохраняет высокую динамику: рост ВВП оценивается около 3,4 процента за год. При этом у модели есть важная особенность: главным мотором остается частное потребление, поддерживаемое ростом реальных доходов и притоком рабочей силы, включая иностранцев, чья релокация обычно сопровождается расходами домохозяйств.
Инвестиционный пласт у Кипра выглядит особенно показательным для понимания «почему он не как все». Комиссия прямо указывает, что инвестиции должны быть поддержаны своевременным исполнением программ и притоком прямых иностранных инвестиций, особенно в сегменте недвижимости. А в документах по бюджетно-экономическому треку дополнительно видно, насколько чувствителен остров к инвестиционным «пакетам»: например, фиксируется прогноз резкого роста валового накопления основного капитала в 2025 году (двузначные темпы в годовом выражении в отдельных расчетах), где заметную роль играют специфические схемы по недвижимости и расходы по линии европейских программ.
Важный штрих: Кипр не просто растет, он делает это на фоне сильных государственных финансов. В 2024 году зафиксирован крупный профицит бюджета на уровне 4,1 процента ВВП, а в 2025 году он, по прогнозу, остается высоким - около 3,3 процента ВВП. Это редкая комбинация для ЕС последних лет: быстрый рост плюс профицит, что дает правительству больше маневра и снижает уязвимость к ставкам.
Но у кипрской модели есть и «скрытая цена»: даже при существенном профиците в торговле услугами текущий счет может оставаться дефицитным из-за репатриации прибыли иностранными корпорациями. То есть часть созданной добавленной стоимости в итоге «утекает» обратно владельцам капитала, и это системно ограничивает эффект для накопления национального богатства.
Болгария в последние годы демонстрирует более «материальную» картину - с опорой на внутренний спрос и инвестиции, которые заметно оживляются, когда ускоряется освоение европрограмм.
Европейская комиссия оценивает рост Болгарии в 2024 году на уровне 3,4 процента, прямо связывая его с частным и государственным потреблением. В 2025 году инвестиции ускорялись в первой половине года на фоне увеличения освоения средств по общеевропейским механизмам, но далее Комиссия предупреждает о риске «провала темпа» во второй половине 2025 года из-за более слабого вклада государства при недоборе доходов.
Эта деталь принципиальна: в Болгарии инвестиционный цикл во многом завязан на бюджет и европотоки. Когда средства заходят и быстро превращаются в проекты, статистика инвестиций оживает. Когда возникают задержки и ограничения - картина меняется быстрее, чем в экономиках, где инвестиции главным образом частные и «длинные».
Еще один симптом структурной чувствительности - внешняя торговля. Комиссия отмечает, что экспорт в начале 2025 года сокращался (в том числе из-за техобслуживания у двух крупных экспортеров), но затем ожидается восстановление роста. Это показывает зависимость от узких промышленных «якорей»: техническая пауза на нескольких предприятиях способна заметно качнуть общую динамику страны.
Польша выглядит наиболее «устойчивым исключением» среди крупных экономик восточного фланга ЕС: там рост держится на сочетании потребления и инвестиций, а внешний сектор не рушит картину даже при волатильности.
Комиссия оценивает рост ВВП Польши в 2025 году около 3,2 процента, отмечая, что ключевым драйвером является частное потребление на фоне уверенного роста располагаемых доходов. Инвестиции должны усиливаться прежде всего за счет более высоких государственных вложений и ускорения абсорбции средств ЕС, особенно в логике финального года отдельных программных циклов.
Важна структура рынка труда: по оценке Комиссии, занятость остается в целом стабильной, безработица держится около 3 процентов, а рост номинальных компенсаций на работника в 2025 году оценивается на уровне 8,6 процента с последующим замедлением. Это, по сути, объясняет, почему потребление продолжает тянуть экономику: когда у домохозяйств растут доходы, внутренний спрос становится «амортизатором» против внешних шоков.
Но у польской модели есть уязвимость, о которой обычно предпочитают говорить тише: цена роста через бюджет. Комиссия указывает, что дефицит сектора госуправления в 2025 году ожидается около 6,8 процента ВВП (против 6,5 процента в 2024 году), на фоне расширения социальных программ, удорожания обслуживания долга, роста зарплат в госсекторе и увеличения расходов, включая оборонные инвестиции. Иначе говоря, Польша выигрывает темп, но частично оплачивает его фискальным напряжением.
Кипр, Болгария и Польша важны как «окна возможностей», но они не способны переломить общеевропейский тренд по одной причине: вес экономики ядра еврозоны и Северной Европы несопоставим. Когда буксует Германия, ее инерция растягивается на весь континент через цепочки поставок, инвестиционные решения корпораций и общий индекс доверия. А когда слабость фиксируется в Швеции, это отражает проблемы спроса и стоимости капитала в развитых экономиках, где потребитель и бизнес реагируют на ставки намного жестче.
По оценке Европейской комиссии, рост ВВП Швеции в 2025 году составляет около 1,5 процента. На бумаге это не катастрофа, но по качеству это скорее восстановление после периода, когда инфляция и ставки давили на домохозяйства и компании. Комиссия прямо описывает разворот во второй половине 2025 года, где основной надеждой становится оживление частного потребления.
Показательна бюджетная часть: дефицит оценивается примерно в 1,7 процента ВВП в 2025 году, с риском углубления до 2,4 процента в 2026 году на фоне налоговых мер и увеличения расходов, в том числе на оборону. При этом госдолг остается относительно низким по европейским меркам - около 34,5 процента ВВП в 2025 году и ростом к уровню чуть ниже 36 процентов к 2027 году. То есть у государства есть ресурс поддерживать экономику, но сама структура роста все еще зависит от того, насколько быстро домохозяйства снова начнут тратить, а бизнес - снова инвестировать.
Германия - тревожный полюс не из-за «плохого квартала», а потому что слабость проявляется там, где для промышленной экономики это критично: в инвестициях и производственных ожиданиях.
Если смотреть на короткую динамику, статистика фиксирует слабое, но положительное движение: например, в первом квартале 2025 года валовое накопление основного капитала в реальном выражении выросло на 0,9 процента к предыдущему кварталу. В третьем квартале 2025 года после снижения кварталом ранее показатель снова прибавил около 0,3 процента; при этом инвестиции в машины и оборудование выросли на 1,1 процента, а строительство снизилось на 0,5 процента.
Однако именно «строительство вниз» - не мелочь, а симптом. Германия в последние годы столкнулась с дорогим кредитом, ростом стоимости материалов, дефицитами рабочей силы и регуляторной сложностью проектов. В результате строительный сектор не становится локомотивом, а тянет вниз. А без строительства и модернизации инфраструктуры экономика теряет скорость не сразу, но неизбежно.
То, что вы описываете как провал инвестиций в фиксированных ценах на миллиарды евро за период от начала 2023 года до третьего квартала 2025 года, логически укладывается в эту картину: инвестиции не формируют накопление будущего роста. И здесь важна не столько точка «минус 7,1 млрд», сколько смысл: Германия упускает капитал, который мог бы стать новыми мощностями, станками, производственными линиями, цифровыми системами, энергоэффективностью. Для экономики, которая остается крупнейшим индустриальным ядром еврозоны, любая инвестиционная пауза быстро превращается в общеевропейский минус через спрос на комплектующие, оборудование, транспорт и услуги по всей цепочке.
Кипр, Болгария и Польша показывают, что даже в сегодняшнем ЕС рост возможен: либо через сильную сферу услуг и капитал (Кипр), либо через связку внутреннего спроса и европроектов (Болгария), либо через масштаб, потребление и инвестиции при активном государстве (Польша). Но общеевропейский тренд определяется тем, что происходит в крупных экономиках.
Швеция пока выходит из периода сжатия спроса и делает ставку на возвращение потребления. Германия демонстрирует более опасную форму слабости: не «разовую», а инвестиционную, когда экономика как будто работает на текущий день, но недоинвестирует в следующие пять лет. И пока эта проблема не будет переломлена, частные успехи отдельных стран останутся именно исключениями - заметными, фактурными, но не меняющими общую траекторию Европы.
Если хотите, я могу превратить этот фрагмент в цельный материал на 9–12 тысяч знаков с жесткой композицией (введение, пять стран, сравнение драйверов, вывод с прогнозом) и добавить еще один слой цифр: доли инвестиций и потребления в структуре роста, дефициты и долги, а также краткую «карту рисков» на 2026–2027 годы по каждому кейсу в формате конкретных тезисов.
Утрата стратегической инициативы
В начале двухтысячных Европейский союз выглядел как «нормативная сверхдержава»: он задавал стандарты, к нему тянулись соседи, его правила копировали компании по всему миру. Брюссель и сегодня не потерял регуляторного азарта: директивы, регламенты и надзорные рамки продолжают множиться. Но в реальном экономическом «весе» Европы произошел перелом: нормы остались, а тяга исчезла. Континент не падает в пропасть, он вязнет в собственной колее.
Сама по себе картина не катастрофична. ЕС растет, занятость держится, инфляция спала по сравнению с пиком. Но темпы слишком малы, чтобы отвечать на масштаб вызовов: конкуренцию США и Китая, технологическое отставание, оборонные расходы, демографию, перестройку энергетики.
Ключевой маркер: в 2024 году реальный ВВП ЕС вырос всего на 1,0 процента к 2023 году, причем на фоне роста ряда компонентов спроса валовое накопление капитала сократилось. Это важная деталь: когда «сердце» роста, инвестиции, дает отрицательный вклад, экономика еще может двигаться по инерции потребления и бюджета, но динамика становится хрупкой.
Дальше еще нагляднее. В статистическом приложении к Осеннему прогнозу Еврокомиссии на 2025 год видно, насколько неровна и слабая траектория внутри самого союза. В 2025 году рост ВВП (в процентах к предыдущему году) для крупных и средних экономик выглядит так: Германия 0,2; Франция 0,7; Италия 0,4; Австрия 0,3; Финляндия 0,1; Бельгия 1,0; Нидерланды 1,7; Испания 2,9; Польша 3,2. По ЕС в целом - 1,4.
Если разложить это по «политической географии», получается неприятная логика. Южная периферия, которую десять лет назад учили выживать на диете, сегодня часто растет быстрее (Испания 2,9; Греция 2,1; Португалия 1,9 в 2025). А «ядро» - Германия, Франция, Италия, Австрия, Финляндия - слишком часто находится в зоне темпов, которые на языке бизнеса означают одно: осторожность, заморозка проектов, ставка на краткосрочную ликвидность.
Именно поэтому тезис «рост половины стран ниже 1 процента» звучит не как публицистика, а как статистически узнаваемая реальность: в колонке 2025 у многих стран значения 0,х или около 1,0, а у ряда ключевых экономик - явные «ноль целых».
Германия как барометр: когда двигатель кашляет, вагон не разгоняется
Крупнейшая экономика ЕС - это не просто «одна из». Это индустриальная опора цепочек поставок, центр машиностроения, химии, автомобилестроения. И здесь один из самых тревожных сигналов - инвестиции.
По данным Destatis, в первом квартале 2025 года инвестиции в Германии снизились на 1,0 процента в годовом выражении (с поправкой на цены), причем спад продолжался уже два года. Особенно показательно падение вложений в машины и оборудование: минус 3,8 процента по сравнению с первым кварталом 2024 года.
Это не абстрактная «слабость спроса». Это остановка обновления станочного парка, перенос модернизации, пауза в закупке оборудования. А без этого не бывает ни роста производительности, ни индустриального рывка, ни реального ответа на внешнюю конкуренцию.
Потребление «дышит», но не бежит
Внутренний спрос в ЕС сегодня не проваливается, но и не превращается в двигатель ускорения. На уровне прогнозных траекторий Еврокомиссии и ОЭСР логика похожая: потребление поддерживается рынком труда и реальными доходами, но инвестиции остаются стесненными неопределенностью и условиями финансирования. Еврокомиссия в Осеннем прогнозе ожидает рост ВВП ЕС на уровне около 1,4 процента в 2025 и 2026 годах, а еврозоны - порядка 1,3 процента в 2025 и 1,2 процента в 2026.
Это и есть «застревание»: когда экономика не падает, но и не набирает скорость. В такой ситуации любой внешний удар (торговые ограничения, скачок цен на энергию, геополитический кризис) легко превращает «скромный рост» в стагнацию.
Почему так происходит: институциональная ловушка, а не отсутствие умных слов
Проблема не в том, что Европа не умеет произносить правильные формулы. «Сплоченная Европа», «стратегическая автономия», «промышленная политика», «суверенитет в технологиях» - риторика стала жестче и амбициознее. Но между словами и экономикой стоит институциональная конструкция, которая в хорошие времена казалась источником стабильности, а в эпоху шоков стала тормозом.
Вот из чего складывается эта ловушка.
Первое: темп принятия решений не соответствует темпу конкуренции. Европе нужно согласовывать слишком многое между слишком многими. Когда мировая конкуренция переходит к модели «быстро, дорого, масштабно» (инвестиции в полупроводники, ИИ, оборону, энергетику), медленный консенсус превращается в структурный минус.
Второе: разрыв между единым рынком товаров и фрагментацией капитала. Единый рынок относительно хорошо работает там, где продают товары. Но капитал в Европе до сих пор «национален» сильнее, чем хотелось бы: разные режимы банкротства, разные налоговые стимулы, разные регуляторные практики, разная глубина рынков капитала. Итог: стартапам и технологическим компаниям сложнее масштабироваться до общеевропейского уровня, а крупным проектам сложнее получать финансирование быстро и в нужном объеме.
Третье: инвестиционная пауза в ядре и перекос в структуре роста. Когда у вас Германия показывает двухлетнее продолжение спада инвестиций, а вложения в оборудование падают почти на 4 процента год к году, это означает, что «промышленная политика» пока не превращается в промышленный цикл.
Четвертое: энергетическая уязвимость как налог на конкурентоспособность. Даже при снижении оптовых цен на электроэнергию в 2024 году (IEA фиксирует общее падение оптовых цен в ряде регионов, включая ЕС) остается системная проблема: зависимость от импорта энергии и ценовые «памятники» кризиса 2022–2023 годов все еще влияют на ожидания бизнеса и структуру издержек.
Для индустрии важны не только текущие котировки, но и уверенность, что через 3–5 лет энергопрофиль будет предсказуемым. Европа эту уверенность восстанавливает медленно и неравномерно.
Пятое: технологическая недостаточность и цена распыления ресурсов. ЕС инвестирует в исследования и разработки много, но по масштабу и концентрации усилий этого недостаточно для лидерства в «платформенных» технологиях. В 2024 году расходы ЕС на R&D составили 2,24 процента ВВП (около 403 млрд евро).
Сама цифра крупная, но проблема в другом: фрагментация программ, конкуренция национальных приоритетов, нехватка крупных «единых» рынков капитала и заказов, которые превращают лабораторные идеи в индустриальные цепочки.
Политическая цена низких скоростей: нервозность как постоянный фон
Экономика хронически слабого роста почти неизбежно производит политическую нервозность. Не потому, что «люди не понимают сложности», а потому что низкие темпы делают любой спор о распределении острым.
Когда рост 2,9–3,2 процента (как у Испании или Польши в 2025) дает ощущение движения, политики могут обещать модернизацию и перераспределять плоды.
Когда рост 0,2–0,7 процента (как у Германии и Франции в 2025) означает стагнацию доходов и осторожность бизнеса, каждый новый приоритет воспринимается как угроза: «либо климат, либо заводы», «либо оборона, либо социалка», «либо помощь периферии, либо наши налоги».
Так и возникает парадокс: Европа, которая говорит о единстве, живет в режиме постоянного внутреннего торга.
Что значит «вернуть динамику»: не лозунг, а набор конкретных развилок
Главный вопрос действительно не в том, выдержит ли ЕС. С наибольшей вероятностью выдержит: у него огромный рынок, сильные институты, высокий человеческий капитал, экспортные компетенции, накопленное богатство.
Вопрос в другом: сможет ли Европа разорвать собственную ловушку. Практически это означает несколько жестких развилок.
Ускорение инвестиционного цикла в ядре: без перезапуска инвестиций в Германии, Франции, Италии любая «общеевропейская стратегия» останется документом. Сигнал тревоги уже дан: спад инвестиций и падение вложений в оборудование в Германии.
Переход от регуляторного лидерства к лидерству масштаба: нормы важны, но в мире «крупных ставок» выигрывает тот, кто умеет быстро концентрировать ресурсы, создавать большие рынки капитала и давать индустрии длинную предсказуемость.
Единый рынок капитала как условие технологического суверенитета: без этого Европа будет продолжать изобретать - и продавать рост другим через утечку компаний, листинги вне ЕС и поглощения.
Энергетическая предсказуемость как фундамент промышленной политики: индустрия планирует не по пресс-релизам, а по контрактам, сетям, тарифам и горизонту окупаемости.
Итог: Европа не в руинах, но в паузе, которая становится привычкой
Европа сегодня напоминает опытного марафонца, который перешел на шаг не потому, что упал, а потому что слишком долго бежал по маршруту, где каждый километр нужно согласовывать с попутчиками. Он еще в гонке. Но если шаг становится нормой, то однажды обнаруживается неприятная вещь: соперники уже не впереди «на минуту», а впереди на эпоху.
Именно поэтому ключевой спор ближайших лет будет не о том, «нужна ли стратегическая автономия». Спор будет о том, способна ли Европа превратить автономию из красивого слова в экономическую механику: инвестиции, производство, технологии, скорость решений. Если да - континент вернет динамику. Если нет - закрепится статус экономики хронически слабого роста, где политическая нервозность становится не кризисом, а постоянным климатом.