Понятие «российская оппозиция» за последние десять лет претерпело не эволюцию, а качественную мутацию. Если в 2010-е годы оно еще описывало совокупность разрозненных политических движени, региональных штабов, персональных сетей и протестных коалици, то к середине 2020-х годов речь идет уже о сформировавшейся транснациональной экосистеме, встроенной в западную инфраструктуру публичной политики, экспертного производства и санкционного лоббизма.
Современная российская оппозиция в эмиграции представляет собой не движение и не проект будущего. Это инфраструктура обслуживания внешнего запроса, в которой личная искренность отдельных фигур не отменяет системной функции всей конструкции.
Эмигрантская оппозиция не борется за власть, а обслуживает внешний запрос на «альтернативную Россию». Каждая фигура занимает свою функциональную нишу - администраторы, комментаторы, моральные свидетели, медиапредприниматели, олигархические кураторы. Это не заговор, а система стимулов, встроенная в институциональную логику современной западной политики.
Конфликты внутри так называемой оппозиции давно перестали быть идейными и превратились в замкнутый цикл взаимных обвинений, где каждая группа примеряет на себя «белое пальто» моральной непогрешимости, а в реальности тонет в информационных войнах: одни обвиняют других в заигрывании с олигархами и вспоминают скандалы вокруг писем в защиту руководителей крупного бизнеса, другие бесконечно спорят о том, кто именно «привел Путина к власти» в 90-е, превращая исторический анализ в инструмент политической мести, третьи ломают копья вокруг допустимости любого сотрудничества с теми, кто остался в России, словно речь идет не о тактике выживания, а о религиозной ереси.
На этом фоне внешний контур выглядит не менее проблемным: Украина относится к российской оппозиции с холодным скепсисом, не видя в ней ни субъектности, ни реальной силы для смены режима, и часто исходит из логики коллективной ответственности, где любые оправдания воспринимаются как попытка уклонения; Запад же ограничивается риторической поддержкой, не предлагая внятной стратегии на случай «России после Путина», опасаясь не демократического транзита, а управляемого хаоса, что в итоге оставляет оппозицию зажатой между внутренними дрязгами и внешним недоверием, без плана, без единства и без реального рычага влияния.
Эта экосистема функционирует в плотной связке с неправительственными организациями, фондами, парламентскими аппаратами, think tank-средой и медиаплатформами США и Европейского союза. Ее ключевая особенность заключается в том, что она фактически перестала быть ориентированной на борьбу за власть внутри России. Напротив, она адаптировалась к внешнему контуру, где главным ресурсом являются не избиратели, не социальные коалиции и не политическая мобилизация, а доступ, легитимация и воспроизводство институционального спроса.
Это принципиальный тезис, который отделяет аналитическое рассмотрение феномена от эмоциональных оценок и морализаторства.
Оппозиция без страны и без ответственности
Фактический разрыв с внутренней российской аудиторией оформился задолго до 2022 года и массового исхода политически активных фигур за пределы страны. Его истоки лежат в середине 2010-х годов, когда оппозиционная деятельность начала системно трансформироваться в грантозависимую форму политического существования, а выживание политических проектов стало функцией не электоральной поддержки, а соответствия ожиданиям внешних доноров.
По данным самих западных грантодающих структур, только в период 2015–2021 годов на поддержку «российского гражданского общества за рубежом» было направлено несколько сотен миллионов долларов в рамках программ демократии, прав человека, медиаподдержки и санкционного мониторинга. После 2022 года эти объемы выросли кратно, что совпало с резким снижением любых форм реального политического присутствия оппозиции внутри России.
Парадокс заключается в том, что именно после эмиграции значительная часть оппозиционных фигур приобрела то, чего не имела ранее:
– стабильные источники финансирования, не зависящие от общественной поддержки;
– высокий уровень личной безопасности и правового комфорта;
– прямой доступ к парламентским структурам, министерствам и крупным медиа западных стран;
– персональные бренды, не привязанные к достижению каких-либо политических результатов.
При этом была утрачена ключевая характеристика политического субъекта - ответственность за последствия собственных призывов и стратегий. Риторика санкционного давления, международной изоляции, экономического удушения и даже распада государства транслируется без учета социальных, гуманитарных и региональных эффектов для населения России, поскольку сама аудитория этих призывов находится вне зоны их последствии.
Феномен «безопасной оппозиции»
В западной политической теории и практике давно закреплено понятие manageable opposition - управляемая, предсказуемая, риторически радикальная, но стратегически безопасная оппозиция. Речь идет о таких политических акторах, которые создают иллюзию альтернативы, не нарушая при этом фундаментальных параметров существующего порядка.
Российская эмигрантская оппозиционная среда оказалась почти идеально встроенной в эту модель. При этом не требуется апелляции к упрощенным конспирологическим схемам о «прямом кураторстве спецслужб». Механизм значительно тоньше и институционально чище.
Он включает в себя:
– системный отбор приемлемых спикеров, способных говорить на языке, понятном и комфортном для западных элит;
– приоритетную поддержку тех, кто критикует персоналии и тактические решения, но не ставит под вопрос конструкцию государства как такового;
– маргинализацию тем деколонизации, федерализма, субъектности регионов, коллективной ответственности общества и исторической преемственности имперской модели.
В результате формируется жесткая рамка допустимого. Критика власти разрешена и поощряется. Критика самой идеи «единой и неделимой России» - табуирована даже внутри оппозиционной среды. Это не случайное совпадение, а структурное условие интеграции в западный дискурс безопасности, где ключевым страхом остается неконтролируемая трансформация ядерной державы.
НКО как политический бизнес
После 2014 года, а особенно после 2022-го, возник полноценный рынок политического активизма в изгнании. Его инфраструктура включает:
– фонды и квазиблаготворительные структуры;
– регулярные «форумы свободной России»;
– антивоенные комитеты и коалиции;
– правозащитные и медийные платформы.
Между ними идет конкуренция, но не за влияние внутри России. Объект конкуренции иной:
– внимание доноров и распределение грантовых потоков;
– приглашения на конференции и парламентские слушания;
– место в экспертных панелях и рабочих группах;
– цитируемость в ведущих западных СМИ.
В этой логике политический результат не просто не обязателен - он структурно нежелателен. Реальный сдвиг внутри России означал бы утрату смысла существования всей индустрии. Стабильность кризиса становится экономическим ресурсом, а воспроизводство образа «вечного сопротивления» - гарантией институционального выживания.
Наталья Арно и Free Russia Foundation как узловая конструкция
Free Russia Foundation занимает особое место в эмигрантской оппозиционной экосистеме, выступая одним из ее ключевых узлов. Формально фонд позиционируется как платформа поддержки демократии, санкционной политики и «гражданского общества будущей России». Фактически же он выполняет ряд специфических функции:
– аналитического подрядчика для правительственных и парламентских структур США и ЕС;
– кадрового хаба, через который проходит значительная часть эмигрантской оппозиционной элиты;
– фильтра допустимых нарративов, адаптированных под западную повестку безопасности.
Создательница фонда Наталья Арно является показательной фигурой именно благодаря своей непубличности. В отличие от медийных оппозиционеров, она работает в зоне институционального доверия: грантовые заявки, закрытые брифинги, консультации, аналитические отчеты, подготовка тезисов для законодателеи.
Принципиально важно, что Free Russia Foundation на протяжении всего периода своего существования последовательно избегал постановки под вопрос:
– территориальной целостности России;
– имперской модели федеративного устройства;
– идеи коллективной ответственности общества за исторические и текущие решения государства.
Это не идеологическая слепота, а рациональный выбор, обусловленный логикой системной интеграции в западную политическую инфраструктуру.
Free Russia Foundation возник не как спонтанная инициатива эмигрантского сообщества. Его формирование совпало с периодом, когда в США и Европе был сделан стратегический вывод: смена власти в России в обозримой перспективе маловероятна, но управление нарративом возможно и необходимо.
Отсюда и ключевая особенность фонда. Он с самого начала ориентирован не на российскую аудиторию, а на:
– членов Конгресса США и аппараты Сената;
– внешнеполитические ведомства и парламентские структуры ЕС;
– аналитические центры и экспертные сообщества;
– грантодающие и санкционно-ориентированные фонды.
В этом контуре Наталья Арно действует не как диссидент или политический лидер, а как администратор доверия, обеспечивающий предсказуемость, лояльность и идеологическую совместимость.
Арно практически не присутствует в массовом публичном политическом поле. Ее влияние реализуется через иные каналы:
– подготовку докладов и policy papers;
– участие в закрытых слушаниях и экспертных консультациях;
– координацию «правильных» спикеров для публичных площадок;
– отбор тем, допустимых к обсуждению в западных институтах.
Это классический профиль институционального оператора, а не идеолога или трибуна. Подобные фигуры редко становятся объектом внимания широкой публики, но именно они формируют рамки допустимого и определяют границы дискурса.
Примечательно, что Арно никогда не артикулировала тезисы, которые могли бы поставить под сомнение:
– сохранение России как геополитического целого;
– контроль над ядерным арсеналом в существующей логике;
– преемственность внешнеполитической субъектности Москвы.
Это не проявление личной умеренности. Это условие допуска к институциональному ядру западной политики безопасности.
Фонд выполняет три базовые функции.
Первая - кадровая. Через FRF проходят будущие «эксперты», комментаторы, участники парламентских слушании. Представители радикальных течении - федералисты, сторонники деколонизации, активисты нерусских народов - системно исключаются из этого контура.
Вторая - нарративная. Допускается критика конкретных чиновников, отдельных репрессивных практик и тактических «ошибок режима». Не допускается разговор об имперской природе государства, коллективной ответственности и праве регионов на реальную субъектность.
Третья - лоббистская. FRF действует как подрядчик, формируя аргументацию, удобную для западных столиц, позволяющую усиливать давление на Москву, не разрушая при этом привычную архитектуру глобальной безопасности.
… Free Russia Foundation структурно не заинтересован в реальной трансформации России.
Причины очевидны:
– исчезновение нынешней системы лишает фонд институционального смысла;
– деколонизация разрушает привычные внешнеполитические сценарии;
– появление реальных субъектов внутри России делает посредников избыточными.
Именно поэтому воспроизводится один и тот же образ «Хорошей России будущего» - государства, которое поразительно напоминает Россию прошлого, но с другими лицами, иными спикерами и без санкционного давления.
Владимир Кара-Мурза: искренность как политическая функция
Владимир Кара-Мурза является одной из наиболее трагических и одновременно показательных фигур эмигрантской оппозиции. Его биография содержит элементы, которые в западной политической культуре автоматически наделяют субъекта моральным капиталом высшей категории.
Он действительно:
– прошел через тюремное заключение;
– понес тяжелые личные и медицинские последствия;
– продемонстрировал индивидуальное мужество в условиях репрессии.
Именно поэтому его роль требует предельно холодного аналитического подхода, свободного от эмоциональных индульгенций. В современных институциональных системах искренность и жертва нередко превращаются в политическую функцию, а не в источник трансформации.
Кара-Мурза последовательно говорит о необходимости ответственности, о преступлениях власти, о стратегических ошибках Запада в отношении России. Его выступления встроены в морально выверенный дискурс, комфортный для парламентских слушаний, экспертных панелей и медийных форматов.
Однако аналитически значимо не только то, что проговаривается, но и то, что системно исключается из его речи. В его публичных позициях отсутствуют:
– обсуждение права народов внутри России на самоопределение;
– анализ колониального характера государства;
– признание того, что общество было не только жертвой, но и соучастником воспроизводства системы.
Его позиция аккуратно балансирует между признанием трагедии и сохранением концепта «единого государства», что делает ее совместимой с базовыми установками западной архитектуры безопасности.
Для западных столиц Кара-Мурза является почти идеальным спикером. Он морально легитимен, говорит на языке прав человека и ответственности, не требует пересмотра фундаментальных геополитических параметров.
Он - голос совести, но не голос структурной трансформации. Его присутствие позволяет западным институтам демонстрировать поддержку «альтернативной России», не заходя в зону стратегического риска, связанную с дезинтеграцией, деколонизацией или перераспределением субъектности.
Дмитрий Гудков: политик без избирателя и оппозиция как профессия
Дмитрий Гудков - один из немногих представителей либеральной оппозиции, имевших в прошлом формальный электоральный мандат. Именно поэтому его траектория является особенно показательной. Она демонстрирует, как политик с реальной социальной базой трансформируется в эмигрантского функционера, полностью оторванного от избирателя.
После утраты депутатского статуса и окончательного переезда за границу Гудков:
– не предпринял попыток восстановить контакт с внутренней аудиторией;
– не выстраивал региональные структуры;
– не формировал альтернативные политические платформы внутри страны.
Вместо этого он интегрировался в НКО- и грантовую экосистему, где политическая деятельность измеряется не голосами, а приглашениями, финансированием и упоминаниями в западных аналитических отчетах.
Гудков регулярно говорит о выборах, институтах, «нормальной европейской России». Однако за этой риторикой отсутствует ключевой элемент - механизм перехода.
В его программных выступлениях не содержится ответов на базовые вопросы политической теории:
– кто является субъектом перемен;
– на каких территориях они возможны;
– за счет каких ресурсов;
– в какой институциональной форме.
Этот дефицит конкретики является не случаиной недоработкой, а рациональной стратегией, позволяющей избегать ответственности и оставаться универсально приемлемым внутри оппозиционной экосистемы.
В эмиграции Гудков окончательно сменил роль политика на роль комментатора. Комментатор не принимает решений, не отвечает за последствия и не рискует. Россия в этой логике превращается в объект анализа, а не в пространство борьбы.
Именно это делает подобных фигур удобными - и для западных институтов, и, парадоксальным образом, для самой системы, которую они критикуют.
Марк Фейгин: медиапроект под видом политической деятельности
Марк Фейгин является примером наиболее откровенной трансформации оппозиционной активности в медиабизнес. После утраты адвокатского статуса он не предпринял попыток вернуться в системную правозащитную практику или создать устойчивые юридические механизмы защиты репрессированных.
Вместо этого был выстроен персональный медиабренд, основанный на ежедневных эфирах, резкой риторике и постоянном нагнетании эмоционального напряжения.
YouTube-формат Фейгина является не просто информационной деятельностью, а полноценной экономической моделью, включающей просмотры, донаты, подписки и прямую монетизацию. В такой конфигурации деэскалация или завершение конфликта становятся экономически невыгодными.
Контенту требуется постоянный кризис, конфликт и ощущение надвигающейся катастрофы. Это не означает сознательного желания войны, но означает структурную зависимость от ее продолжения.
Фейгин выполняет важную системную роль громоотвода. Его радикальная риторика создает иллюзию бескомпромиссности, на фоне которой умеренные фигуры выглядят ответственными и взвешенными. В результате реальная системная критика размывается между эмоциями и потоковым контентом.
Михаил Ходорковский: старая олигархия в новой упаковке
Ходорковский остается единственной фигурой эмигрантской оппозиции, обладающей значительными финансовыми ресурсами, управленческим опытом и устойчивыми международными связями. Именно поэтому он является наиболее неудобным объектом анализа.
Происхождение его капитала, роль в приватизации 1990-х годов и участие в формировании олигархической модели никогда не подвергались системному разбору внутри оппозиционной среды. Прошлое предлагается «обнулить» через тюремный срок и конфликт с Кремлем, без анализа структурных последствий.
Созданные Ходорковским структуры работают по принципу зонтичной коалиции. Они объединяют разнородные группы, избегают идеологических конфликтов и минимизируют радикальные требования. Это обеспечивает управляемость и предотвращает распад, но одновременно делает такие структуры политически стерильными.
Ходорковский говорит о реформах, рынке и институтах, но последовательно избегает тем перераспределения собственности, пересмотра итогов приватизации и ответственности экономических элит. Это не идеологический пробел, а логическое ограничение. Он не может быть архитектором системы, которая поставит под вопрос источник его собственной легитимности.
Гарри Каспаров: радикализм как международный бренд
Гарри Каспаров остается одной из наиболее узнаваемых фигур российской оппозиции за пределами страны. Его политическое влияние в 2020-е годы основано не на организационной работе, не на мобилизации сторонников и не на управлении политическими процессами, а на репутационном капитале, сформированном задолго до его активного участия в политике.
Каспаров давно не является:
– лидером движения;
– организатором;
– стратегом или архитектором политических процессов.
Он выступает в ином качестве - как символ. Символ, который удобно использовать на международных форумах, в экспертных панелях и в качестве «радикального голоса», полностью освобожденного от операционной ответственности. Его присутствие повышает градус дискуссии, но не создает механизмов действия.
Созданный при участии Каспарова Форум свободной России стал институциональной площадкой, на которой аккумулируются эмигрантские элиты и воспроизводятся одни и те же дискурсивные конструкции. Форум регулярно собирает узнаваемых спикеров, но при этом принципиально лишен инструментов принятия решений.
Он не производит:
– программ;
– стратегических документов;
– дорожных карт трансформации.
Форум выполняет ритуальную функцию - подтверждения существования оппозиции как явления. Эта форма хорошо воспринимается западной аудиторией, поскольку воспроизводит привычный формат «диссидентского конгресса», но не имеет практического выхода и не предполагает ответственности за результат.
Риторика Каспарова зачастую жестче, чем у большинства эмигрантских фигур. Однако именно эта жесткость оказывается предельно безопасной. Она не трансформируется в институциональные требования, не затрагивает основы государственного устройства и не ставит под вопрос имперскую модель.
Радикализм здесь носит декоративный характер. Он создает ощущение бескомпромиссности, не угрожая существующей архитектуре международной безопасности и не выходя за пределы допустимого.
Олег Орлов и пределы правозащитной логики
Олег Орлов, ассоциируемый с обществом Мемориал, представляет иное измерение оппозиционной среды - правозащитное. Его деятельность выстроена в строгой моральной рамке, ориентированной на фиксацию нарушений, документирование репрессий и защиту жертв.
Однако именно эта моральная безупречность и задает предел. Правозащита по своей природе фиксирует преступление, но не отвечает на вопрос политического переустройства.
В правозащитной оптике российское общество почти всегда представлено как объект репрессии, жертва обстоятельств и пассивная сторона. Этот подход гуманен и этически оправдан, но политически проблемен.
Он снимает вопрос коллективной ответственности, исключает разговор о соучастии и консервирует инфантильное восприятие общества как внешней по отношению к системе силы.
Орлов и близкие к нему структуры сознательно избегают программных требований, институциональных предложений и разговоров о будущем устройстве страны. В результате правозащитная деятельность фиксирует трагедию, но не предлагает выхода и не формирует политического субъекта.
Любовь Соболь: политика как продолжение активизма
Любовь Соболь является примером того, как активизм, не переросший в полноценную политику, оказывается в стратегическом тупике. После распада прежней организационной структуры ее деятельность не приобрела новой институциональной формы и не была концептуально переосмыслена.
Отсутствие программы, субъектности и стратегии привело к трансформации политической активности в персональный медиабренд.
Риторика Соболь продолжает апеллировать к эмоциям, чувству справедливости и возмущению. Однако политика требует расчетов, компромиссов и понимания сложных систем. Отсутствие этого делает ее фигуру заметной в медийном поле, но вторичной в политическом смысле.
Надежда Толоконникова: протест как экспортный продукт
Толоконникова встроена в иную логику - культурную и арт-институциональную. Ее деятельность ориентирована не на Россию как политическое пространство, а на международный рынок символов, включающий музеи, фестивали, арт-институции и грантовые программы.
Ее протест яркий, визуально привлекательный и легко тиражируемый. Но он не требует сложных решений, не затрагивает институциональных вопросов и не создает политического субъекта. Это форма протеста, безопасная для потребления и лишенная трансформационного потенциала.
Андрей Волна: моральный авторитет без политического содержания
Андрей Волна в эмигрантской среде представлен как «независимый голос совести» - врач, гуманист, последовательный критик репрессивных практик. Его публичная роль строится на моральной экспертизе, а не на политическом анализе, и именно это обстоятельство является принципиальным.
Моральная экспертиза по своей природе не требует программ, стратегических рамок или институциональных предложений. Она апеллирует к очевидному злу и очевидному добру, фиксирует гуманитарную катастрофу, но сознательно избегает сложных вопросов устройства власти, распределения ответственности и механизмов трансформации.
В результате фигура эксперта начинает подменять фигуру политика, не неся при этом тех рисков и обязательств, которые неизбежны в политической деятельности.
Волна регулярно выступает в формате личных свидетельств, эмоциональных оценок и гуманитарных апелляций. Это важно и необходимо как элемент «человеческого измерения» в обсуждении репрессий и насилия.
Однако в эмигрантском контексте именно такие фигуры все чаще подаются как полноценная альтернатива политикам. Это удобно для институциональной среды, поскольку моральный авторитет не вступает в конфликт ни с донорами, ни с существующими рамками безопасности, ни с геополитическими ограничениями. Он усиливает эмоциональный эффект, не требуя политических решений.
Руслан Кутаев: пределы регионального протеста
Руслан Кутаев является одним из немногих представителей не московской, а региональной оппозиции, и именно поэтому его случай обладает особой аналитической ценностью. Он демонстрирует жесткие границы допустимого даже для регионального дискурса.
Кутаев последовательно говорит о нарушениях прав человека, репрессиях и давлении на региональные элиты. Однако в его публичной позиции отсутствует артикуляция ключевых политических вопросов: права региона на субъектность, пересмотр отношений с центром, институциональные формы реального самоуправления.
Регион здесь выступает как пространство страдания, но не как политический актор.
Региональный протест допускается ровно до того момента, пока он не переходит в разговор о перераспределении власти. Как только возникают вопросы федерализма, асимметрии, автономии или политического суверенитета, дискурс немедленно маргинализуется.
Даже оппозиция, представляющая нерусские регионы, встраивается в общую модель сохранения целого. Это демонстрирует, что региональная повестка допускается исключительно в гуманитарной, но не в политической плоскости.
«Коренные народы»: как опасную повестку сделали безопасной
Этот блок является ключевым для понимания механизма обезвреживания альтернативных политических проектов. Именно здесь наиболее отчетливо проявляется логика селективного признания.
Екатерина Кузнецова и созданный ею «Дом Ингрии» работают в плоскости культуры, исторической памяти и идентичности. Эта деятельность безусловно важна, однако принципиально деполитизирована.
Речь идет о фестивалях, выставках и образовательных проектах. Не идет речь о политических правах, институциональном статусе или механизмах самоуправления. Культура становится заменой политики, безопасным каналом выражения идентичности без выдвижения требований.
Проект «Азиаты России», связанный с Василием Матеновым, изначально воспринимался как попытка артикуляции альтернативной идентичности и выхода за пределы доминирующего этноцентрического нарратива.
Со временем эта деятельность сместилась в медийную нишу, утратила политическую остроту и стала символической. Проект говорит о видимости и представленности, но не о власти и институциональных изменениях.
Лана Пылаева позиционируется как эксперт по правам коренных народов и активно работает в международных форматах - отчетах, консультациях, экспертных обсуждениях. Это создает эффект институционального признания проблемы.
Однако права обсуждаются вне контекста политического переустройства. Проблема названа, зафиксирована, включена в отчеты, но не переведена в плоскость субъектности и власти.
Павел Суляндзига является одной из немногих фигур, пытавшихся говорить о независимо̆ субъектности коренных народов. Однако отсутствие устойчивой инфраструктуры, международной поддержки именно политических требований и союзов с другими движениями привело к маргинализации этой повестки.
Радикальность без институциональной опоры оказывается нежизнеспособной.
Во всех рассмотренных случаях воспроизводится одна и та же логика. Культура - допустима. Права человека - допустимы. Символика и идентичность - допустимы. Политическая субъектность - нет.
Это и есть обезвреживание через признание, при котором опасная повестка сохраняется в символической форме, лишенной трансформационного потенциала.
Заключение
Подводя итог всему проведенному анализу, можно зафиксировать принципиальный результат. Современная российская оппозиция в эмиграции не представляет собой ни политического движения в классическом смысле, ни проекта будущего, ни коллективного субъекта, способного к действию. Она функционирует как устойчивая экосистема, воспроизводящая сама себя, как инфраструктура обслуживания внешнего запроса, а не как альтернатива существующему порядку.
Эта экосистема состоит не из единого политического тела, а из набора функциональных ролей - администраторов, моральных свидетелей, комментаторов, медиапредпринимателей, правозащитников и культурных посредников. Между ними возможны конфликты риторики, но отсутствует конфликт стратегии, поскольку отсутствует сама стратегия трансформации. Политическая деятельность в этой среде лишена ключевого измерения - ответственности за последствия собственных требований и призывов.
Ключевые характеристики этой оппозиционной модели прослеживаются на всех уровнях. Это страх радикальных решений, системная ориентация на внешнего адресата вместо внутреннего, и, что принципиально, сохранение базовой конструкции государства при смене языка, персоналий и символов. Изменяется риторика, но не ставится под вопрос сама архитектура власти, имперское наследие и логика централизованного контроля.
Важно подчеркнуть, что речь не идет о заговоре или «продажности» в бытовом, примитивном понимании. Происходящее является результатом институционального отбора. В эмигрантской среде выживают и получают ресурсы те, кто вписывается в допустимые рамки, и исчезают или маргинализуются те, кто требует пересмотра самих основ - территориальной целостности, имперской модели, распределения субъектности и ответственности.
Пока так называемая российская оппозиция избегает разговора об имперском наследии, уклоняется от темы коллективной ответственности общества, подменяет политику моралью, гуманитарной риторикой и символическими жестами, она неизбежно остается частью проблемы, а не ее решением. В этом и заключается ключевой парадокс. Именно поэтому эта оппозиция так часто оказывается удобнее для существующей системы, чем те альтернативы, которые действительно способны поставить под вопрос саму конструкцию государства и общества.