Когда президент США Трамп вступал во второи срок, он предлагал американскому обществу не просто программу деиствии, а масштабныи историческии нарратив. Речь шла о «золотом веке величия Америки», об окончательном возвращении экономического, промышленного и геополитического доминирования США. Спустя год Белыи дом утверждает: обещание выполнено. Экономика якобы растет рекордными темпами, доходы населения увеличиваются, инфляция побеждена, а Америка вновь диктует правила миру.
Однако стратегическии анализ требует не лозунгов, а сопоставления заявлении с данными. И именно здесь возникает системныи разрыв между политическои риторикои и экономическои реальностью.
Экономический рост без бума: структура, причины и риски
Ключевой тезис администрации — «невиданный экономический бум». Однако реальные макроэкономические показатели США в 2025 году демонстрируют иную картину. Согласно данным Бюро экономического анализа США (BEA), прирост ВВП составил 2,1%, что лишь немного превышает порог стагнации, а прогноз на 2026–2027 годы удерживается на уровне около 2%. Это ниже среднего уровня роста в предшествующий президентский цикл (2021–2024 годы), когда среднегодовые темпы составляли 3,0–3,3%.
Такое расхождение между политической риторикой и экономической реальностью имеет принципиальное значение: американская экономика не вошла в фазу ускоренного посткризисного роста, а напротив — перешла в стадию инерционного замедления. Речь идёт о так называемом «росте без бума» (growth without boom), при котором агрегированные показатели сохраняют положительную динамику, но не обеспечивают структурного расширения или повышения производительности.
Рост 2025 года имеет ярко выраженный секторный дисбаланс. Почти 65% прироста ВВП обеспечили инвестиции в высокотехнологичный сектор — прежде всего в разработки в области искусственного интеллекта (AI), облачных вычислений и полупроводниковой индустрии. Крупнейшие корпорации — NVIDIA, Microsoft, Amazon, Google и Apple — сосредоточили свыше 80% совокупных капиталовложений в этот сегмент, создав эффект статистического роста без реального мультипликатора для остальной экономики.
В то же время, традиционные отрасли — обрабатывающая промышленность, строительство, транспорт и малый бизнес — продемонстрировали либо стагнацию, либо сокращение. Например, производство оборудования снизилось на 0,7%, строительный сектор — на 1,2%, занятость в малом бизнесе уменьшилась на 0,5 млн рабочих мест по сравнению с 2024 годом.
Таким образом, наблюдается концентрация роста по оси нескольких мегакорпораций, тогда как остальная экономика функционирует на пределе своей инерции.
Стагнация в реальном секторе и одновременная монополизация технологических инвестиций усилили доходное неравенство. Согласно данным U.S. Census Bureau, разрыв между верхним и нижним децилями доходов достиг исторического максимума — в 18 раз. При этом средний рост заработной платы по стране составил 1,3%, что не компенсирует даже умеренную инфляцию на уровне 2,4%.
Одновременно индекс потребительского доверия (Conference Board) упал с 115 пунктов в январе 2025 года до 98 пунктов к декабрю, что отражает снижение ожиданий населения относительно будущего экономического благополучия.
Фондовый рынок США продолжает демонстрировать рост индексов NASDAQ и S&P 500, однако этот рост носит спекулятивный характер: капитализация компаний «Большой семёрки» (Big Tech) формирует свыше 32% общей рыночной стоимости S&P 500, что делает рынок крайне чувствительным к технологическим шокам. Аналитики Goldman Sachs и Moody’s отмечают признаки «технологического пузыря второго поколения», аналогичного ситуации 1999–2000 годов.
Кроме того, корпоративный долг превысил 13,5 трлн долларов, увеличившись на 6% за год, что создаёт потенциальные риски перегрева в случае ужесточения монетарной политики Федеральной резервной системы (ФРС).
Экономика США в 2025 году демонстрирует не «бум», а асимметричный рост с элементами технологической зависимости. Он обеспечивается не широким внутренним спросом и не инновационным обновлением производственной базы, а капитализацией ограниченного числа корпораций, инвестирующих в AI и цифровые платформы.
Если текущая модель сохранится, в 2026–2027 годах страна может столкнуться с структурной стагнацией — ростом без рабочих мест, инноваций и реальной добавленной стоимости. Таким образом, вместо «золотого десятилетия технологического лидерства» США рискуют войти в фазу цифрового неравенства и инвестиционной монокультуры, где бенефициарами станут лишь узкие корпоративные элиты.
Тарифы как скрытый налог: структура, последствия и фискальные эффекты
Тарифная политика стала ключевым инструментом экономической стратегии президента США Дональда Трампа. В логике «экономического национализма» Белого дома импортные пошлины трактуются как источник фискального укрепления государства и форма перераспределения средств от иностранных производителей в пользу американского бюджета. На деле же тарифы выступают скрытым налогом, ударяющим прежде всего по внутреннему потребителю и бизнесу, а не по внешним поставщикам.
С 2025 года администрация Трампа резко повысила тарифы на широкий спектр импортных товаров: сталь, алюминий, микроэлектронику, автомобили, бытовую технику, текстиль. Средневзвешенный уровень пошлин вырос с 11% в 2023 году до 27% в 2025 году, а для китайских и мексиканских товаров — до 60–100%. По данным U.S. Customs and Border Protection, совокупные таможенные поступления в федеральный бюджет в 2025 году превысили 125 млрд долларов, что на 45% выше, чем годом ранее.
Однако экономический механизм работает в противоположном направлении. Основная нагрузка ложится не на иностранных производителей, а на американских импортеров, розничные сети и конечных потребителей. По оценке Peterson Institute for International Economics, около 93% совокупных тарифных издержек фактически оплачиваются американскими компаниями и гражданами.
Тарифы действуют как регрессивный налог на потребление — чем беднее домохозяйство, тем большую долю дохода оно теряет из-за удорожания товаров повседневного спроса. Исследования Бюро трудовой статистики США (BLS) показывают, что тарифная политика 2024–2025 годов увеличила потребительские цены на электронику и автомобили на 7–9%, на одежду и обувь — на 5–6%, а на строительные материалы — почти на 12%.
Повышение пошлин привело к росту издержек производителей и снижению конкурентоспособности американских товаров. Инфляция, по данным ФРС, в 2025 году составила 2,8%, что выше целевого уровня в 2%. При этом реальные доходы домохозяйств выросли лишь на 1,4%, что фактически обнулило потребительский спрос в нижних доходных группах.
На корпоративном уровне эффект оказался ещё ощутимее. По оценке Конгрессовского бюджетного управления (CBO), тарифы снизили темпы инвестиций в производственный сектор на 2,1 процентного пункта, а экспортные компании потеряли около 60 млрд долларов выручки из-за ответных мер со стороны торговых партнёров — Китая, ЕС, Канады и Мексики.
В ответ на протекционизм США ключевые партнёры ввели зеркальные пошлины на американские товары — от сельхозпродукции до промышленного оборудования. Особенно сильный удар пришёлся по аграрному сектору: экспорт сои, кукурузы и мяса в 2025 году сократился на 22%, что вынудило Министерство сельского хозяйства выделить 18 млрд долларов прямых субсидий и компенсаций фермерам.
Таким образом, тарифная политика фактически превратилась в механизм ручного перераспределения ресурсов: государство взимает с населения и бизнеса «тарифный налог» через удорожание импорта, а затем возвращает часть этих средств целевыми субсидиями пострадавшим от собственной политики.
Тарифы не создали устойчивого бюджета и не привели к возрождению промышленности. Они временно увеличили доходы казны, но снизили внутреннюю эффективность производства, замедлили рост ВВП на 0,6% и повысили инфляционное давление.
По сути, тарифная политика администрации Трампа — это маскированная форма налогообложения, поданная как инструмент национального возрождения. В действительности она работает как регрессивный налог, ограничивающий потребление, подрывающий экспорт и стимулирующий инфляцию. Экономика США получила не протекционистский «щит», а фискальный мираж, за который заплатили американские семьи и предприниматели.
Рынок труда: иллюзия благополучия и структурное ослабление занятости
Риторика администрации президента США Дональда Трампа активно опирается на показатели безработицы и уровень занятости как символ «возрождения американского труда». В публичной риторике Белого дома это подается как доказательство эффективности протекционистской политики и «деиндустриализации наоборот». Однако макроэкономические данные 2025 года свидетельствуют о диаметрально противоположном — рынок труда переживает стагнацию при внешних признаках устойчивости.
По данным Бюро трудовой статистики США (BLS), уровень безработицы в декабре 2025 года составил 4,2%, что на первый взгляд указывает на «здоровый рынок труда». Но этот показатель не отражает скрытые структурные диспропорции.
Если исключить рост занятости в здравоохранении, социальной сфере и государственном секторе, то частный бизнес демонстрирует наиболее слабые темпы создания рабочих мест за последнее десятилетие, не считая пандемийного 2020 года и кризиса 2023 года.
Так, чистый прирост рабочих мест в частном секторе за 2025 год составил около 1,1 млн, что почти вдвое ниже уровня 2022–2023 годов (в среднем 2–2,2 млн). Доля новых рабочих мест, приходящихся на производственный и строительный сектор, сократилась до менее 8% от общего прироста.
Вопреки обещаниям «возврата рабочих мест из-за рубежа» и восстановлению производственной базы, обрабатывающая промышленность США в 2025 году показала отрицательную динамику.
Производство металлоконструкций снизилось на 2,3%;
Автомобильная промышленность — на 1,7%;
Машиностроение и электротехника — на 1,1%.
Согласно данным Federal Reserve Industrial Production Index, совокупный промышленный выпуск сократился на 0,8% по сравнению с 2024 годом. Численность работников в обрабатывающем секторе упала на 92 тыс. человек, в строительстве — на 78 тыс., а в логистике и транспортировке — на 65 тыс.
Это прямое следствие удорожания сырья и комплектующих из-за тарифной политики, а также дефицита рабочей силы, вызванного ужесточением миграционного режима. Администрация ограничила квоты для временных рабочих виз категорий H-2B и H-1B, что привело к падению предложения труда в низко- и среднеквалифицированных отраслях на 7–9%.
Формальное сохранение занятости сопровождается снижением качества рабочих мест. Более 38% новых рабочих мест в 2025 году приходятся на низкооплачиваемый сектор услуг — уход за престарелыми, логистика на складе, курьерские службы, клининг и розничная торговля. Средняя часовая ставка в этих отраслях составляет 17–19 долларов, что почти на 25% ниже среднего уровня по экономике.
При этом реальная заработная плата (с поправкой на инфляцию) выросла лишь на 0,9%, а в производстве и строительстве фактически снизилась на 1,2%. Это означает, что формально занятое население теряет покупательную способность, и экономика входит в фазу «занятости без роста доходов» — типичную для стагфляционных сценариев.
Системный риск для США заключается не только в краткосрочном ослаблении рынка труда, но и в долгосрочном сокращении трудового потенциала. Доля экономически активного населения (labor force participation rate) снизилась с 62,7% в 2023 году до 61,9% в 2025-м. Это значит, что миллионы американцев покидают рынок труда, переходя в категорию «экономически неактивных» — пенсионеров, частично занятых и тех, кто перестал искать работу.
Особенно тревожна динамика среди мужчин 25–54 лет, традиционного ядра промышленного труда: уровень их участия в рабочей силе упал до 88,4%, минимального значения с 1977 года. Экономисты Brookings Institution и Council on Foreign Relations называют этот тренд «мягкой деиндустриализацией трудового рынка».
Рынок труда 2025 года создает иллюзию благополучия, прикрывающую структурную эрозию американской занятости. Рост в здравоохранении и сфере социальных услуг маскирует ослабление частного сектора, а статистическое снижение безработицы скрывает деградацию производственного труда.
Фактически, «возрождение американского рабочего», обещанное администрацией Трампа, обернулось переходом к сервисной занятости низкого качества, дефициту квалифицированных кадров и падением реальных доходов. Экономика США вошла в фазу, где занятость сохраняется, но труд теряет ценность — и именно это, а не цифры отчетов, определяет подлинное состояние рынка труда.
Рост богатства без роста благосостояния: экономика финансовых иллюзий
Одним из центральных аргументов администрации президента США Дональда Трампа остаётся динамика фондового рынка, преподносимая как доказательство экономического «великого возрождения». Однако этот рост является асимметричным и социально ограниченным феноменом: он отражает увеличение стоимости активов в руках узкого слоя капиталоёмких домохозяйств и корпораций, а не улучшение общего благосостояния американцев.
Согласно данным Federal Reserve Board (Survey of Consumer Finances, 2025), 10% наиболее состоятельных домохозяйств владеют около 89% всех акционерных активов США, тогда как нижняя половина населения контролирует менее 1%. Иными словами, рост индекса S&P 500 на 17% в 2025 году практически не отразился на доходах основной массы граждан, не имеющих прямых инвестиций в акции.
Средняя семья с доходом до 70 тыс. долларов в год не выигрывает от биржевой капитализации — напротив, рост фондового рынка часто сопровождается повышением цен на жильё, услуги и кредиты, что ухудшает реальное качество жизни. В то же время капиталовложения сверхбогатых слоёв усиливают эффект финансовой концентрации: индекс Джини по финансовым активам вырос с 0,86 до 0,89, достигнув исторического максимума.
По сути, Америка переживает рост богатства без роста благосостояния — типичный признак капитализированной неравновесной модели экономики, где финансовые индикаторы оторваны от социальной реальности.
Несмотря на рекордные котировки американских индексов, относительная доходность фондового рынка США в 2024–2025 годах оказалась ниже, чем в других экономических регионах. Совокупная доходность S&P 500 (включая дивиденды) составила 9,4%, в то время как индекс MSCI Emerging Markets показал 11,2%, а Euro Stoxx 50 — 10,1%.
Более того, по данным Bank for International Settlements (BIS), отток американских портфельных инвестиций в зарубежные активы в 2025 году увеличился на 12%, что свидетельствует о снижении доверия к внутреннему рынку капитала. Этот тренд подрывает тезис администрации о «финансовом магнетизме» США и демонстрирует, что глобальные инвесторы всё чаще рассматривают американские активы как переоценённые и чрезмерно зависимые от монетарной поддержки ФРС.
Официальная инфляция в 2025 году составила 2,6% по данным Бюро трудовой статистики (BLS), что действительно ниже пиковых значений 2022 года (8,3%). Однако это не результат уникальной экономической политики, а часть глобального постпандемического тренда: аналогичные показатели зафиксированы в ЕС (2,3%) и Японии (2,1%).
При этом ценовая инерция сохраняется в ключевых секторах — продукты питания подорожали на 3,8%, услуги — на 4,2%, арендная плата — на 5,1%. Эти процессы стимулируются тарифными издержками, перекладываемыми на конечного потребителя, а также ростом зарплат в условиях дефицита рабочей силы. По данным ФРС, средний рост номинальных заработных плат в 2025 году составил 4,1%, но реальный прирост — лишь 1,3%, что указывает на продолжающееся давление инфляции на домохозяйства.
Это ограничивает пространство для монетарного манёвра: любое повышение ставки ФРС способно вызвать замедление роста ВВП, который в 2025 году и без того не превысил 2,1%.
Инвестиционный мираж: политическая декларация вместо капиталовложений
Одним из самых уязвимых элементов экономической риторики Белого дома остаются заявления о «триллионах долларов будущих инвестиций» в инфраструктуру, промышленность и энергетические технологии. Однако подавляющая часть этих сумм — не реальные инвестиции, а декларативные обещания, зафиксированные в политических меморандумах и пресс-релизах без контрактных обязательств.
По оценке Moody’s Analytics, из анонсированных в 2024–2025 годах 1,8 трлн долларов инвестиционных инициатив реально подписанные проекты составляют менее 420 млрд (23%), а из них фактически профинансировано лишь около 160 млрд.
Исторический опыт (в частности, инициатива Build America 2018–2019 годов) показывает, что подобные программы редко реализуются более чем на 40–45% от заявленного объёма. Причина проста: декларативные инвестиции, навязанные через тарифное давление или политические соглашения с иностранными партнёрами, не создают стимулов, а, напротив, вызывают отчуждение и потерю доверия.
В результате внешние инвесторы уходят в более стабильные юрисдикции — в 2025 году прямые иностранные инвестиции (FDI) в США снизились на 14%, до 268 млрд долларов, что стало минимальным уровнем с 2010 года.
Американская экономика 2025 года демонстрирует парадокс неравновесного роста:
богатство концентрируется, но доходы стагнируют;
инфляция замедляется, но не побеждена;
инвестиции декларируются, но не реализуются.
Под «экономическим бумом» скрывается финансовая гипертрофия — рост капитализации без производственного содержания, при котором национальное богатство увеличивается статистически, а благосостояние большинства населения остаётся неизменным.
США вступили в эпоху бума иллюзий, где индекс S&P 500 растёт быстрее, чем средняя зарплата, а стоимость жизни — быстрее, чем ВВП.
Геополитическое измерение экономики: стратегия замкнутого лидерства
Экономическая стратегия президента США Дональда Трампа во втором сроке приобрела отчётливое геополитическое измерение, превратившись в инструмент системного давления и одностороннего влияния. Политика «Америка прежде всего» (America First) стала не просто лозунгом, а доктриной экономического неореализма, ориентированной на использование тарифов, санкций и торговых барьеров в качестве рычагов внешнеполитического воздействия.
Однако такая стратегия имеет обратный эффект. Она усиливает фрагментацию мировой экономики, подталкивая союзников США к экономической автономизации и к сближению с альтернативными центрами силы — Китаем, Индией, странами БРИКС и Персидского залива.
США десятилетиями поддерживали своё глобальное доминирование через либеральную архитектуру международных институтов — МВФ, ВТО, Всемирный банк, НАТО и систему долларового обращения. Эта архитектура обеспечивала не только политическое, но и финансово-экономическое лидерство Вашингтона.
Однако агрессивный протекционизм, санкционные войны и тарифное давление подрывают эту систему изнутри. За период 2024–2025 годов более 40 стран — включая Саудовскую Аравию, Индонезию, Египет и Бразилию — сократили долю долларовых расчётов во внешней торговле на 15–25%, усиливая расчёты в юанях, дирхамах и национальных валютах.
Крупнейшие европейские союзники США, включая Германию и Францию, всё активнее диверсифицируют энергетические и инвестиционные связи, а Индия и Турция наращивают торговый обмен с Евразийским экономическим пространством и странами БРИКС.
Таким образом, экономика США утрачивает роль системного центра, превращаясь в один из полюсов глобального рынка, а не в его безусловный центр притяжения.
Экономический национализм Трампа трансформируется в форму стратегической изоляции, ограничивая манёвры американской дипломатии. Политика санкций и торгового давления усилила консолидацию альтернативных финансовых блоков.
Так, в 2025 году БРИКС+ официально запустил механизм межбанковских клиринговых операций, независимый от системы SWIFT, а ОПЕК+ перешла на расчёты за нефть в многосторонней корзине валют. В результате глобальная доля доллара в международных резервах снизилась с 58% в 2020 году до 51% в 2025-м, что является самым резким падением за три десятилетия.
Это означает, что экономический односторонний курс США подрывает доверие к доллару как инструменту мировой стабильности, превращая прежнее преимущество в геополитический риск.
Главный результат первого года второго срока Трампа — не экономический кризис, а институциональная неопределённость. США сохраняют все базовые предпосылки для устойчивого роста: технологический потенциал, инновационный капитал, развитую финансовую инфраструктуру. Но непредсказуемость политических решений, конфликты между Конгрессом, Белым домом и Федеральной резервной системой, а также волатильность внешнеэкономической политики парализуют стратегическое планирование.
По данным Conference Board, индекс деловых ожиданий в 2025 году упал с 103 до 92 пунктов, а индекс потребительского доверия снизился до 97 пунктов. Объём корпоративных инвестиций в долгосрочные проекты уменьшился на 6%, что указывает на растущий эффект политической нестабильности.
Таким образом, экономика США столкнулась не с циклическим спадом, а с системной неопределённостью, которая подрывает доверие к институциональной устойчивости государства.
История американской экономической политики — от «Нового курса» Рузвельта до либеральных реформ Клинтона — показывает: устойчивый рост возможен только при способности к корректировке стратегии. Однако нынешний курс Трампа характеризуется институциональным упрямством: Белый дом реагирует на критику не изменением политики, а её удвоением.
Попытки компенсировать структурные дисбалансы повышением тарифов и давлением на ФРС усиливают инфляционные риски и инвестиционное охлаждение. Согласно OECD Economic Outlook (2025), прогноз роста ВВП США на 2026 год составляет лишь 1,9%, а вероятность рецессии в течение 12 месяцев оценивается в 35% — максимальное значение за пять лет.
Заключение: риск стратегического истощения
Экономика США в 2025 году не рухнула — но и не вошла в «золотой век». Текущая траектория напоминает период позднего структурного замедления: формальная мощь сохраняется, но энергетика развития иссякает.
Если курс «экономического изоляционизма» будет продолжен, США рискуют войти в фазу стратегического истощения — медленного снижения глобального влияния без явного кризиса. Это самый опасный сценарий для державы, претендующей на мировое лидерство: не поражение в конкуренции, а потеря способности к стратегической адаптации.