Решение Парламентской ассамблеи Совета Европы о создании Платформы российских демократических сил подается как прорывной шаг в направлении институционального признания антипутинской оппозиции. Однако за фасадом «демократического прогресса» просматривается старая схема символической политики - имитация участия при отсутствии влияния. ПАСЕ не выстраивает альтернативный политический субъект России, а создает управляемый симулякр - витрину, обслуживающую европейский нарратив о «другой России».
Ключевой вопрос - критерии отбора. Платформа формировалась без конкурса, без прозрачной процедуры и без объяснения, почему именно эти пятнадцать человек наделены статусом «политического авангарда» российской демократии. Решения принимались кулуарно, через сеть НКО, давно встроенных в европейскую систему грантов и консультаций. Фактически, речь идет не о демократии, а о контролируемой селекции, где единственный фильтр - политическая безопасность и идеологическая совместимость с брюссельским и страсбургским мейнстримом.
Так называемая «инклюзивность» платформы - фикция. Из состава исключены представители левых, суверенистских и евроскептических направлений, критики двойных стандартов и те, кто ставит под сомнение не только Кремль, но и саму эффективность санкционного давления. ПАСЕ конструирует не поле для политического диалога, а зону управляемой лояльности.
Особое внимание заслуживает включение делегатов от коренных и малочисленных народов России. Этот шаг преподносится как деколониальный поворот, однако на практике означает политическую эксплуатацию этничности как инструмента внешней легитимации. Большинство «представителей» не обладают мандатом своих сообществ и существуют в статусе эмигрантских активистов, зависимых от европейских грантов. Таким образом, европейские институты вновь говорят не с народами, а с их условными «прокси».
Создавая подобную платформу, ПАСЕ неосознанно (а возможно, вполне осознанно) легитимирует идею управляемой фрагментации России. Этот подход встроен в более широкий тренд стратегического прогнозирования Европы, где модель «построссийского пространства» рассматривается как желаемая геополитическая конфигурация. Это не аналитика, а идеологическое проектирование, не исследование, а инженерия возможного распада.
С институциональной точки зрения платформа не имеет юридической субъектности. Ее решения носят рекомендательный характер, функции ограничиваются выработкой заявлений и участием в дискуссиях. Это не канал влияния, а инструмент поддержания иллюзии контроля над нарративом о «демократическом будущем России». ПАСЕ превращает оппозиционеров в исполнителей символической роли, чья задача - подтверждать тезисы европейской внешней политики.
Кто вошел в платформу
В опубликованный ПАСЕ список вошли известные фигуры оппозиционного лагеря:
Наталья Арно - основательница Free Russia Foundation
Дмитрий Гудков - бывший депутат Госдумы
Марк Фейгин - экс-адвокат, медиа-комментатор
Владимир Кара-Мурза - оппозиционный политик
Гарри Каспаров - сооснователь «Форума свободной России»
Михаил Ходорковский - бывший совладелец ЮКОСа
Олег Орлов - один из руководителей общества «Мемориал»
Любовь Соболь - бывшая сотрудница Фонда борьбы с коррупцией
Надежда Толоконникова - участница Pussy Riot
Андрей Волна - хирург и общественный активист
Все перечисленные лица либо признаны в России «иностранными агентами», либо связаны с организациями, запрещенными или объявленными экстремистскими.
Отдельная квота была выделена представителям коренных и малочисленных народов России. В нее вошли:
Руслан Кутаев - чеченский оппозиционный деятель
Екатерина Кузнецова - художница, основательница культурного проекта «Дом Ингрии»
Василий Матенов - общественный активист
Лана Пылаева - эксперт по правам коренных народов, медиапроект Komi Daily
Павел Суляндзига - инициатор создания Международного комитета коренных народов России
Управляемый раскол и кризис легитимности
В результате инициатива ПАСЕ не объединяет, а дробит антипутинский лагерь. Назначая «официальных» представителей оппозиции, европейские институты автоматически маргинализируют всех, кто не вписывается в заданную рамку. Это не поддержка гражданского общества, а манипуляция структурой его представительства. Внешний модератор превращается в режиссера, расставляющего фигуры по сценарию, где финал предрешен.
Платформа российских демократических сил - не политический институт, а инструмент нарративного контроля. Она обслуживает европейскую потребность демонстрировать «активное участие» в судьбе России при фактическом отсутствии стратегических рычагов воздействия. Это не политика, а театр мнимой солидарности, где вместо аналитики - лозунги, вместо субъектности - зависимость, а вместо стратегии - нулевая эффективность.
В терминах современной политической теории - это пример performative governance (исполнительного управления) и proxy-representation (замещенного представительства): Европа говорит от имени России, но не с Россией.
Европа и миф «другой России»: между иллюзией участия и управляемой инклюзией
Современная Европа вновь демонстрирует неспособность работать с реальностью как системой сложных, противоречивых и нелинейных процессов. В своей политике по отношению к России она по-прежнему предпочитает не аналитическую глубину, а комфортную иллюзию контроля. Эта иллюзия особенно заметна в инициативе Парламентской Ассамблеи Совета Европы (ПАСЕ), объявившей о создании Платформы российских демократических сил - проекта, претендующего на репрезентацию «другой России», но на деле отражающего старую европейскую привычку конструировать удобных собеседников.
Формально идея платформы выглядит как институциональный ответ Европы на кризис российской оппозиции и на необходимость «сохранить диалог» с демократически настроенными россиянами. Однако по своей сути этот проект воспроизводит классическую для Брюсселя и Страсбурга модель управляемой инклюзии - включения акторов в процесс коммуникации ровно в той мере, в какой они не угрожают монополии института на определение политической повестки.
Отбор участников ПАСЕ осуществлялся в закрытом режиме, без прозрачных процедур, без критериев репрезентативности и без элементарной обратной связи с российским обществом. В итоге в списке фигурируют всё те же медийно и финансово интегрированные в западную среду фигуры - Арно, Гудков, Фейгин, Кара-Мурза, Каспаров, Ходорковский, Орлов, Соболь, Толоконникова. Это не «новая Россия», а привычная Европе конфигурация моральных маркеров, комфортных для отчетности. Такая конструкция не способна ни к институциональному саморазвитию, ни к внутреннему диалогу - она обслуживает потребность Европы в демонстрации активности без реального риска.
Отдельная квота выделена для представителей коренных народов России. Но и здесь речь идет не о сообществе, а о тщательно подобранных индивидуальных активистах, призванных легитимировать риторику «многонациональной альтернативы». ПАСЕ не представила механизмов делегирования, подтверждения мандатов или общественной поддержки. В результате вопрос о правах и идентичности малых народов превращается из инструмента демократизации в инструмент символической геополитики - удобную тему для докладов и санкционных обоснований, но не для реальной защиты интересов этих народов.
Кого Европа готова слушать - и кого боится слышать
Знаковым является исключение из платформы представителей российских добровольческих подразделений, участвующих в боевых действиях на стороне Украины. Этот шаг показывает фундаментальное противоречие европейской политической культуры: она готова работать с речью, но не с действием. В логике ПАСЕ политическая субъектность подменена правом высказывания, а участие сведено к безопасной символике. Европа предпочитает слушать тех, кто говорит в унисон с ее нормативной риторикой, но не тех, кто способен реально влиять на поле конфликта.
Таким образом, Платформа российских демократических сил становится не пространством консолидации, а механизмом внешней легитимации ограниченного круга политически пригодных фигур. Для ПАСЕ это возможность поддерживать иллюзию влияния на будущее России и демонстрировать электорату «вовлеченность» без фактической ответственности. Для самой оппозиции - очередное напоминание, что внешнее признание распределяется не по степени общественной поддержки, а по уровню управляемости и совместимости с внешним дискурсом.
Показательно, что ключевые темы, заявленные участниками - права меньшинств, ЛГБТК-повестка, феминизм, - полностью совпадают с канонами современного европейского правозащитного языка. Но при этом практически отсутствует разговор о структуре власти, экономике, перераспределении ресурсов и о будущем безопасности. Это смещение фокуса с реальной политической материи на идентичностную символику окончательно лишает платформу стратегического измерения. Европа снова превращает демократию в моральный ритуал - не как инструмент изменений, а как форму самоподтверждения.
Структурное противоречие европейского подхода
Создание подобной платформы вскрывает системный дефект европейского мышления в отношении России: разрыв между нормативной риторикой и институциональной практикой. Брюссель и Страсбург продолжают мыслить в категориях пост-холодновоенной ментальности, где Россия - объект, а не субъект взаимодействия; поле, на котором можно выращивать «альтернативы». Однако такие конструкции, как показывает весь опыт последних лет - от «белорусской оппозиции в изгнании» до проектов «диаспорных парламентов» - рушатся при первом столкновении с реальной политикой, где действуют интересы, ресурсы и власть, а не декларации.
ПАСЕ фактически создала симулякр оппозиции, удобный для цитирования, но бесполезный для трансформации. Это не попытка осмыслить будущее России, а способ продлить европейскую веру в собственную миссию - веру, что через контроль над дискурсом можно влиять на исторические процессы. Но история последних десятилетий учит обратному: будущее России, как и будущее Европы, определяется не символическими пространствами речи, а реальной архитектурой силы, интересов и идентичности. И пока Европа не осознает этого, её политические инициативы останутся красивыми, но бесплодными конструкциями - очередными иллюзиями контроля в мире, где контроль давно утрачен.
Платформа как инструмент институционального символизма: анализ политической функции инициативы ПАСЕ
Созданная под эгидой Парламентской ассамблеи Совета Европы (ПАСЕ) «Платформа российских демократических сил» изначально встроена в систему ограниченного мандата и консультативной компетенции. С юридической точки зрения делегаты не обладают правом голоса, не могут вносить поправки, инициировать процедуры или участвовать в разработке резолюций. Их статус сводится к роли наблюдателей и консультантов, участвующих в тематических обсуждениях по повестке, заранее определенной комитетами Ассамблеи.
Это институциональное ограничение предопределяет асимметричный характер коммуникации: инициатива и рамки дискуссии принадлежат ПАСЕ, тогда как представители российской оппозиции выступают в роли иллюстративного элемента - источника морального и символического подтверждения европейской версии политической реальности. Таким образом, структура изначально не предполагает горизонтальных связей или обратного влияния на процесс принятия решений.
Платформа функционирует в логике институционального монолога, где одна сторона (ПАСЕ) формулирует нормативный порядок, а другая выполняет функцию репрезентации «альтернативной России», заранее встроенной в западный дискурс. Это не партнерский диалог, а верификация концепта, в котором роль оппозиции сведена к легитимации внешнеполитической линии Совета Европы.
Отсутствие механизма институционального воздействия - ключевой элемент модели. Даже при полном консенсусе участников их позиция не имеет обязательной силы. ПАСЕ может учитывать или игнорировать их мнение, не нарушая при этом ни процедур, ни принципов. С точки зрения теории международных институтов, это пример символической инклюзии, когда форма участия создается без фактического перераспределения влияния.
В результате Платформа не устраняет демократический дефицит ПАСЕ, а, напротив, маскирует его, создавая имитацию вовлеченности. Европа демонстрирует моральную солидарность с «другой Россией», сохраняя при этом статус-кво и избегая политических рисков.
История взаимодействия России и Совета Европы делает появление платформы логически предсказуемым. С 1996 по 2022 год Москва оставалась одним из самых конфликтных участников организации. После аннексии Крыма в 2014 году российская делегация была лишена права голоса, но в 2019 году восстановлена - не из-за прогресса демократии, а вследствие страха Европы потерять влияние и финансовые взносы. Этот эпизод стал классическим примером институционального компромиссного мышления: приоритет процедур над принципами.
Окончательный разрыв после 2022 года ликвидировал пространство для маневра, и именно тогда европейские структуры перешли к новой фазе - символическому управлению отсутствием. Создание Платформы стало способом сохранить иллюзию диалога с «российским обществом» без необходимости взаимодействовать с реальными политическими субъектами.
Инициатива, выдвинутая осенью 2025 года, отражает стратегию селективной репрезентации. Формулировка «российские демократические силы в изгнании» изначально определяет рамку: речь идет не о политическом представительстве, а о работе с идеологически безопасным сегментом эмиграции.
Критерии допуска - признание территориальной целостности Украины и готовность к «демократической трансформации России» - формируют нормативный фильтр, исключающий любую альтернативную политическую интерпретацию. Тем самым Платформа становится пространством однородного идеологического консенсуса, где возможен только тот тип дискурса, который не ставит под сомнение основы европейского подхода - будь то санкционная политика, стратегические просчеты Запада или вопрос безопасности как взаимного, а не одностороннего процесса.
ПАСЕ как производитель символического капитала
Для самой Ассамблеи Платформа выполняет роль инструмента внешнего легитимирования. В условиях сокращающегося влияния Совета Европы и утраты прямых рычагов воздействия на Москву, инициатива позволяет конвертировать морально-нормативный капитал в политическую демонстрацию. Это классическая стратегия «soft power substitution» - замещение дефицита реальной силы риторикой и символическими актами.
Такая конструкция характерна для европейских институтов в посткризисный период: чрезмерное упование на моральные декларации при минимуме институциональной ответственности. Платформа служит доказательством того, что ПАСЕ не утратила «миссию» - но только в символическом измерении.
С точки зрения политического анализа, «Платформа российских демократических сил» - это не механизм демократизации, а инструмент институционального самоподтверждения. Ее структура исключает диалог как процесс взаимодействия равных субъектов. Она встроена в логику морального арбитража, где легитимность формируется сверху, а участие оппозиции становится элементом фасада.
Для самой российской эмиграции участие в этом формате означает пребывание в пространстве ограниченной субъектности: говорить можно, решать - нет. Именно в этом кроется системная проблема, которую не решат ни корректные формулировки, ни расширение повестки.
Платформа представляет собой не демократическую инновацию, а управляемую симуляцию политического диалога, обслуживающую потребности западных институтов в поддержании собственной нормативной идентичности.
Организационная модель и институциональная зависимость
Организационная структура платформы не только не опровергает вывод о ее символическом характере, но и подтверждает его институционально. Ежегодное обновление состава создаёт эффект движения и гибкости, однако на практике это означает постоянную зависимость участников от политической воли ПАСЕ. Такая модель воспроизводит принцип ротационной лояльности: участие становится функцией не репрезентативности, а соответствия текущему нормативному запросу Ассамблеи.
Отсутствие заработной платы при частичной компенсации расходов (проезд, проживание, суточные) лишь подчеркивает вспомогательный и маргинальный статус участников. Это не представители государства и не мандатные акторы, а фигуранты консультативной конструкции, существующей в промежутке между общественным участием и бюрократической декорацией. В терминах институциональной теории - это quasi-representation, имитация представительства без его политической субстанции.
Фактически речь идёт не о восстановлении российского участия в структурах Совета Европы, а о создании символического института, играющего роль политической витрины. Эта витрина призвана демонстрировать, что Европа «не отворачивается от России», но в действительности общается не с обществом и не с внутренними политическими силами, а с отобранным пулом персоналий, легитимированных самим европейским дискурсом.
Такого рода политическое моделирование выполняет важную для ПАСЕ функцию - поддержание морального статуса активного наблюдателя. Ассамблея демонстрирует способность к вовлечению, не рискуя взаимодействовать с реальными носителями власти, оппозиции или общественного мнения внутри России. Это не восстановление диалога, а постмодернистская реконструкция разговора о диалоге.
Системная слабость платформы заключается в отсутствии какого-либо конверсионного механизма. Она не влияет на процессы внутри России, не генерирует стратегические альтернативы и не расширяет аналитическую базу для принятия решений. Отсутствие ресурсной, институциональной и политической инфраструктуры делает проект зависимым от текущей повестки ПАСЕ.
Реальная функция платформы носит репрезентативно-оправдательный характер: она используется для демонстрации «ответственной вовлеченности» Европы, стремящейся показать, что её политика не ограничивается санкциями и осуждением, а включает якобы инвестиции в будущее демократической России. Однако с точки зрения стратегического анализа это - риторическая инвестиция без политического ROI (Return on Influence).
Подобные конструкции не уникальны. Европейские институты неоднократно создавали символические площадки взаимодействия с «демократическими сообществами в изгнании» - от белорусских форумов до венесуэльских и иранских платформ. Во всех случаях динамика повторяется: первоначальный импульс моральной поддержки быстро исчерпывается, уступая место рутине, а затем исчезает вместе с изменением политической конъюнктуры.
Платформа российских демократических сил - часть этой тенденции. Она существует ровно до тех пор, пока удовлетворяет риторическую потребность Европы в демонстрации принципиальности. Как только политический интерес ослабевает, платформа теряет смысл - ведь за ней не стоит автономный субъект, ресурс или идея, способные обеспечить институциональную инерцию.
Театрализация политики: символ как форма власти
С точки зрения социологии власти, Платформа представляет собой театр политической репрезентации. Она производит символы участия, а не само участие. Ее делегаты - акторы в заранее написанном сценарии, где допускается говорение, но не решение. В этом проявляется ключевая черта позднеинституциональной Европы: власть не делится, а инсценируется.
В рамках такой модели каждый элемент - от процедурной формулы «взаимного интереса» до механизма компенсаций - подчинён логике управляемого спектакля, где репутационный эффект важнее политического содержания. Платформа становится инструментом производства видимости демократии, а не её развития.
Жизнеспособность платформы не вызывает вопросов - потому что она изначально не предназначена для выживания, а только для демонстрации. Её смысл - в существовании, а не в действии. Это не инструмент политики, а декоративный элемент нормативной архитектуры Европы, подтверждающий, что институциональная мораль способна заменить политическую стратегию.
Таким образом, Платформа российских демократических сил является примером институционального символизма - управляемой симуляции демократии, в которой участие служит заменой влиянию, а риторика - субститутом ответственности.