Как изменяется стратегическая устойчивость Кубы в условиях новой американской доктрины монроистского типа, сочетания энергетической блокады и идеологического давления, и какие альтернативные источники автономии способны компенсировать потерю венесуэльского ресурса?
Куба в новой конфигурации Западного полушария
С окончанием эпохи венесуэльской нефти и возвращением к жесткой линии Вашингтона Куба вновь оказывается на пересечении энергетической зависимости и геополитического давления. С приходом президента США Дональда Трампа в 2025 году внешняя политика Соединенных Штатов в Западном полушарии демонстрирует возвращение к доктринальному монроизму - восстановлению сферы безусловного влияния Вашингтона на Латинскую Америку. В этом контексте Гавана становится тестовым кейсом для демонстрации новой американской силы, а энергетическая блокада - инструментом принуждения к политической трансформации.
Куба - одна из немногих стран, сумевших выжить после двойной утраты системных спонсоров: сначала СССР, затем Венесуэлы. Ее способность адаптироваться к кризисам превращает остров в лабораторию устойчивости авторитарных режимов в эпоху глобальных санкций и ресурсных войн. Однако энергетическая зависимость, демографическая эрозия и структурный кризис экономики формируют угрозу новой «особой эпохи» - периода системного выживания при минимальных внешних ресурсах.
Энергетическая зависимость и трансформация модели выживания
Экономика Кубы на протяжении шести десятилетий развивалась по логике политико-энергетического обмена: внешняя лояльность и идеологическая солидарность служили валютой для обеспечения энергетической безопасности. Этот механизм, сформировавшийся еще во времена Холодной войны, стал основой кубинской выживаемости. В 1960–1980-х годах СССР ежегодно поставлял Кубе до 13 миллионов тонн нефти, взамен получая сахар, никель и политическую поддержку. После распада Советского Союза экономика острова рухнула: ВВП сократился почти на 40%, промышленное производство - на 60%, а энергетическое потребление упало более чем вдвое. Это был так называемый «специальный период» (Período Especial), когда Куба впервые испытала на себе, что значит утрата внешнего донора.
В начале XXI века на смену советской схеме «сахар - нефть» пришла венесуэльская формула «врачи - нефть». В рамках соглашений между Гаваной и Каракасом Куба ежегодно направляла в Венесуэлу более 30 тысяч врачей, инженеров и преподавателей, а взамен получала до 100 тысяч баррелей нефти в сутки по льготным ценам. Эта схема обеспечивала примерно 60–70% энергетических потребностей страны и до 15% валютных поступлений. По оценкам латиноамериканской экономической комиссии ООН (CEPAL), в 2010–2015 годах Куба получала от Венесуэлы нефти и нефтепродуктов на сумму более 3 миллиардов долларов в год, что позволило ей поддерживать работу транспорта, энергетики, медицины и сельского хозяйства.
Однако к середине 2020-х годов венесуэльская экономика окончательно потеряла способность к экспорту нефти на льготных условиях. Политический кризис, падение добычи и международные санкции привели к резкому сокращению поставок. В декабре 2025 года Каракас официально приостановил нефтяные поставки на Кубу, ссылаясь на внутренние потребности. В результате остров лишился до 70% своего нефтяного импорта. Энергетическая система страны оказалась на грани коллапса. По данным ООН, уже к концу 2025 года промышленное производство сократилось на 18%, сельское хозяйство - на 23%, а ВВП на душу населения опустился до уровня конца 1980-х годов - около 9,000 долларов по паритету покупательной способности.
Энергетический дефицит вызвал цепную реакцию. Отсутствие топлива парализовало транспорт и логистику - объем грузоперевозок упал на 40%, внутренние авиарейсы были сокращены на две трети, а дефицит электроэнергии достиг 25%. Промышленность, особенно цементная, химическая и пищевая, оказалась частично остановленной. В 2025 году Куба произвела лишь 1,4 миллиона тонн цемента против 2,3 миллиона в 2018-м. Электроснабжение стало нестабильным: в Гаване и Сантьяго де Куба введены графики отключений до 8 часов в сутки. Эти факторы вызвали рост безработицы, особенно в промышленности и сфере услуг, где за год было потеряно около 120 тысяч рабочих мест.
Социальные последствия оказались не менее разрушительными. По данным Международной организации по миграции (МОМ), только в 2025 году Кубу покинуло около 180 тысяч человек - почти 1,6% населения, и это крупнейшая волна эмиграции со времени кризиса «бальсерос» 1994 года. Причем уезжают не низкоквалифицированные кадры, а образованные специалисты: инженеры, врачи, преподаватели. Отток человеческого капитала стал структурной проблемой: он снижает производительность, подрывает систему образования и одновременно ослабляет идеологическую лояльность. Молодежь, потерявшая веру в перспективу, перестает воспринимать социалистическую модель как источник национального достоинства.
В этой ситуации возникает ключевой вопрос: может ли Куба заменить венесуэльскую нефть? Ответ сложен и многослойен. Формально - да, существуют альтернативы. Мексика в январе 2026 года поставила Гаване символическую партию сырья объемом 200 тысяч баррелей, но под давлением Вашингтона не стала заключать долгосрочный контракт. Бразилия, обладающая собственным энергетическим профицитом, не имеет достаточной инфраструктуры для переработки тяжелой венесуэльской нефти, к которой привыкла Куба. Колумбия ограничена внутренним спросом и географией маршрутов.
Следовательно, Куба вынуждена искать нефть вне Западного полушария. Россия в 2025 году поставила около 1,2 миллиона баррелей в виде гуманитарной помощи, но логистика через Атлантику делает такие поставки экономически невыгодными. Алжир и Иран предложили схему бартерных поставок: топливо в обмен на медицинские услуги, фармацевтические препараты и никель. В июле 2025 года Гавана и Тегеран подписали меморандум о поставках до 20 тысяч баррелей в сутки, но это лишь малая часть прежних объемов. Кроме того, эти сделки сталкиваются с риском вторичных санкций, что ограничивает их регулярность.
Таким образом, даже при расширении альтернативных маршрутов Куба получает лишь «дыхательное пространство» - временное смягчение кризиса, но не устойчивое решение. Долгосрочная стратегия должна основываться не на замене поставщика нефти, а на структурной диверсификации доходов. Правительство Диаса-Канеля пытается развивать экспорт медицинских и образовательных услуг, IT-сектора и биотехнологий. Только в 2025 году медицинские миссии и экспорт фармацевтики принесли около 4 миллиардов долларов, что позволило временно стабилизировать платежный баланс.
Еще одним направлением становится восстановление роли никеля и кобальта в глобальных технологических цепочках. По данным Геологической службы США, Куба располагает запасами никеля около 800 тысяч тонн и кобальта - свыше 50 тысяч тонн, что делает ее одним из крупнейших поставщиков в Западном полушарии. В 2025 году экспорт никеля достиг 1,5 миллиарда долларов - вдвое больше, чем поступления от туризма, который по-прежнему ограничен американскими санкциями и визовыми барьерами. Перспективы роста очевидны: на фоне глобального перехода к электромобилям и аккумуляторным технологиям спрос на никель и кобальт может увеличить валютные поступления Кубы в 2–3 раза к 2030 году.
Однако реализация этого потенциала требует инвестиций, технологий и стабильных внешнеэкономических связей, чего пока нет. Куба балансирует между кризисом и адаптацией: она способна выжить, но не развиваться. Ее энергетическая уязвимость демонстрирует пределы социалистической автономии в XXI веке - без доступа к мировым рынкам, без диверсификации доходов и без политической гибкости выживание превращается в стагнацию. Потеря венесуэльской нефти стала не просто экономическим ударом, а проверкой всей кубинской модели на прочность, где вопрос стоит уже не о поставках, а о способности государства сохранить энергию - политическую, экономическую и человеческую - для существования в эпоху глобальных трансформаций.
Политико-идеологический фактор: между легитимностью и лояльностью
Современный кубинский политический режим представляет собой редкий пример устойчивой, но внутренне напряженной системы, основанной на дуальной конструкции - харизматической легитимности, восходящей к символическому наследию революции 1959 года, и мобилизационной лояльности, поддерживаемой через институты партии, армии и государственной идеологии. Эта конструкция десятилетиями обеспечивала устойчивость, но в условиях утраты внешнего спонсора - сначала СССР, затем Венесуэлы - стала источником системного кризиса. Куба сегодня живет на инерции революционного мифа и институциональной дисциплины, но оба эти ресурса постепенно истощаются.
Харизматическая легитимность, основанная на фигурах Фиделя и Рауля Кастро, перестала быть воспроизводимой. Новое поколение кубинцев, выросшее после «специального периода» 1990-х годов, воспринимает революцию не как живой процесс, а как часть музейной мифологии. По данным исследовательского проекта Latinobarómetro за 2024 год, уровень доверия к правительству среди молодежи в возрасте до 30 лет упал до 42%, что на 20 пунктов ниже показателя среди старших поколений. Одновременно резко снизилась вовлеченность в политические структуры: членами Коммунистической партии являются менее 6% населения, а средний возраст активистов превышает 55 лет. Это демонстрирует вымывание мобилизационной базы, на которой держался режим.
Мобилизационная лояльность - вторая опора системы - также подвергается эрозии. Армия и партия исторически составляли единый управленческий контур, где офицеры обладали не только военными, но и экономическими функциями, контролируя экспорт, гостиничный бизнес и инфраструктурные проекты через холдинги вроде GAESA (Grupo de Administración Empresarial S.A.), подчиненные Министерству вооруженных сил. Однако в последние годы усилилось противоречие между догматическим и технократическим крыльями внутри этой структуры. Первые - выходцы из старой гвардии, ориентированные на идеологическую чистоту и сохранение советской модели управления. Вторые - новая бюрократия, связанная с цифровизацией, медицинским экспортом и иностранными контрактами, ориентируются на прагматизм и частичную либерализацию.
Это внутреннее напряжение делает аналогию с поздним СССР закономерной. Как и в советском случае, при сохранении формального монолита партии нарастает элитная фрагментация. Экономические технократы требуют расширения автономии предприятий, доступа к иностранным инвестициям и частной инициативы, тогда как ортодоксы опасаются утраты контроля. Симптомом этого раскола стало постепенное расширение частного сектора: по данным Национального офиса статистики Кубы, на 2025 год зарегистрировано более 8 тысяч малых и средних частных предприятий (MSME), занятых в сфере услуг, IT и логистики. Их доля в ВВП уже превышает 13%, хотя официальная риторика продолжает называть частный сектор «дополнительным элементом социалистической экономики».
В этом контексте фигура «кубинского Горбачева» - не вопрос личности, а структурная необходимость. Система требует реформатора, способного инициировать управляемую либерализацию, не разрушая политическую вертикаль. Диас-Канель пытается играть эту роль, но его полномочия ограничены армейской элитой и партийной бюрократией. Его политика - это «реформизм без реформ»: частичные послабления в торговле, цифровизация здравоохранения и образовательных услуг, внедрение электронных платформ для экспортных операций. Например, в 2024 году экспорт медицинских услуг и IT-продуктов принес стране 4,2 миллиарда долларов, но эти успехи не конвертируются в устойчивый экономический рост, так как Куба лишена доступа к международным кредитам, а долларовые транзакции блокируются из-за санкций.
Экономика страны остается зажата в треугольнике структурных ограничений. Во-первых, эмбарго США делает невозможным прямое участие в мировой финансовой системе - Куба исключена из SWIFT, а все расчеты проходят через посредников в третьих странах. Во-вторых, валютная реформа 2021 года, когда была отменена параллельная валюта CUC, привела к обесцениванию песо почти в пять раз, ускорив инфляцию до 200% в 2023 году. В-третьих, отсутствие крупных внешних инвестиций лишает реформы критической массы - доля иностранных капиталовложений в ВВП не превышает 1,3%, тогда как для реального восстановления требуется не менее 10%. В результате реформы Диаса-Канеля носят имитационный характер: они создают видимость модернизации, но не способны изменить структуру экономики, где 75% предприятий по-прежнему принадлежат государству.
Американская стратегия в отношении Кубы основана на расчете, что эти внутренние противоречия приведут к «внутренней эрозии» без необходимости внешнего вмешательства. Белый дом делает ставку на поколенческое вымывание идеологической базы, постепенную деморализацию среднего класса и разрушение мобилизационной лояльности. С 2020 года активность американских структур - от USAID до NED - сосредоточена не на организации оппозиции в классическом смысле, а на внедрении «информационных вирусов»: платформ, блогов и каналов в социальных сетях, продвигающих нарративы «усталости от революции» и «гуманитарного кризиса». По данным Global Disinformation Index, с 2022 по 2024 годы количество антикубинских кампаний в англо- и испаноязычном сегменте соцсетей увеличилось более чем в 5 раз.
Финансовая составляющая этой стратегии не менее агрессивна. Ограничения на переводы от диаспоры сократили доходы населения почти на треть, что особенно болезненно для городского среднего класса, зависящего от поступлений родственников из США и Испании. Через механизмы санкций и банковских ограничений США фактически формируют социальный вакуум, в котором мелкий бизнес и высококвалифицированные специалисты теряют стимулы к лояльности. Одновременно усиливается пропагандистская эксплуатация темы гуманитарного кризиса - дефицита медикаментов, продовольствия, энергоснабжения, - создавая образ неэффективного государства.
Таким образом, Куба сегодня стоит на пороге структурного перелома. Ее политическая система сохраняет видимость монолитности, но изнутри она подтачивается конфликтом поколений, идеологий и интересов. Потеря внешнего спонсора вскрыла зависимость режима от внутренних компенсаторных механизмов, которые перестают работать. Диас-Канель пытается удержать равновесие между контролем и реформами, между идеологией и прагматизмом, но пространство для маневра сужается. В отсутствие инвестиций и при нарастающем санкционном давлении любая «кубинская перестройка» рискует превратиться не в обновление, а в управляемое разложение - именно на это и рассчитывает Вашингтон, отрабатывая на Кубе сценарий «внутренней эрозии» как модель смены режима без единого выстрела.
Новая американская доктрина: от Венесуэлы к Кубе
Политика президента США Дональда Трампа в Латинской Америке знаменует собой возвращение к доктрине Монро в ее исходном, имперском смысле - не как защиты региона от внешнего вмешательства, а как утверждения американской гегемонии на полушарном уровне. После провала венесуэльского эксперимента и фактического краха режима Николаса Мадуро в 2024 году Белый дом обозначил новый приоритет - Кубу, последнюю крепость социалистической модели в Западном полушарии. Вашингтон открыто говорит о необходимости «демонтажа постреволюционных структур», и делает это уже не через риторику «демократизации», а под лозунгами экономического оздоровления, либерализации рынка и «восстановления частной инициативы».
Речь идет не о временной кампании, а о целостной стратегии, институционально встроенной в американскую внешнюю политику. Назначение сенатора Марко Рубио на пост государственного секретаря стало символическим, но и системным шагом. Рубио - один из архитекторов жесткой линии против Кубы, инициатор более 30 законопроектов, направленных на ужесточение санкций против Гаваны, начиная с 2017 года. Именно он стоял за восстановлением положений «Закона Хелмса–Бёртона», позволяющего американским гражданам предъявлять иски против иностранных компаний, использующих национализированную в 1960-е годы собственность. В 2020–2025 годах этим правом воспользовались более 200 американских компаний, включая такие корпорации, как ExxonMobil, American Sugar и Carnival Cruises. Эти иски создают постоянное юридическое давление на инвесторов из Европы и Азии, вынуждая их сворачивать или «замораживать» свои проекты на острове.
Марко Рубио также координирует взаимодействие с кубино-американским лобби во Флориде - электоральной опорой Республиканской партии. Только в Майами проживает более 1,3 миллиона выходцев из Кубы, и около 74% из них традиционно голосуют за республиканцев. Для Трампа это не просто электоральный резерв, а стратегический рычаг: удержание Флориды, с ее 30 голосами выборщиков, решает исход президентской гонки. Поэтому политика «освобождения Кубы» преподносится американским избирателям не как внешнеполитическая акция, а как внутренняя моральная миссия - восстановление «справедливости для кубинского народа», соединяющее антикоммунистическую риторику с популистским национализмом.
Тем не менее, военная интервенция исключена. Современная Латинская Америка уже не 1980-е: даже союзники США, такие как Колумбия и Чили, открыто выступают против силового вмешательства. Прямое военное вторжение означало бы крах американского влияния в регионе, подрыв всей архитектуры Организации американских государств (ОАГ) и политическую изоляцию США в западном полушарии. Более того, Китай, имеющий инвестиции в портах Мариэль и Сантьяго-де-Куба, и Россия, поставляющая военную технику и нефть, могли бы использовать интервенцию как предлог для дипломатической и экономической контратаки.
Именно поэтому администрация Трампа выбрала гибридную стратегию «экономического удушения» и «внутреннего переформатирования». В 2024 году Министерство финансов США расширило список санкций по Закону Магнитского, включив туда 43 кубинских официальных лица, 7 государственных предприятий и 13 зарубежных компаний, работающих с Кубой в сфере логистики и энергетики. Наиболее болезненным стал запрет на операции с Western Union и другими посредниками денежных переводов: если в 2019 году кубинская диаспора ежегодно отправляла на родину свыше 3,5–4 миллиардов долларов, то после введения ограничений объем снизился до 1,8 миллиарда, то есть почти вдвое. Это напрямую ударило по «кубинским самозанятым» (cuentapropistas) - частным предпринимателям, которые обеспечивают 12–15% ВВП и занятость около 600 тысяч человек.
Одновременно под санкции попали кубинские медицинские миссии, действующие в более чем 60 странах мира. Вашингтон обвинил Гавану в «эксплуатации врачей», и начал давление на страны, принимающие кубинских медиков, угрожая ограничением финансовой помощи. В результате только в 2023–2024 годах были свернуты миссии на сумму около 800 миллионов долларов в Бразилии, Боливии и Эквадоре. Это лишило Кубу одного из важнейших источников валютных поступлений, уступавшего только туризму и экспорту никеля.
Особое внимание уделено энергетике. Куба на 50–55% зависит от импорта нефти и нефтепродуктов из Венесуэлы. После блокирования венесуэльских маршрутов в Карибском море (операция «Freedom Corridor», 2024) поставки упали почти на треть, а кубинская энергетическая система столкнулась с регулярными отключениями. Потери оцениваются в 1,1 миллиарда долларов ежегодно. Ситуацию усугубляет то, что Белый дом запретил продажу американских компонентов для кубинских электростанций, что резко осложнило ремонт оборудования советского образца.
Вашингтон одновременно усиливает информационное давление. Через Агентство США по международному развитию (USAID) и структуры «Офиса по делам Кубы» при Госдепартаменте ежегодно выделяется около 25–30 миллионов долларов на финансирование оппозиционных медиа, блогеров и неправительственных организаций, действующих как изнутри Кубы, так и из-за рубежа. В 2024 году в рамках программы «Cuba Internet Freedom» было создано более 400 анонимных интернет-аккаунтов и онлайн-ресурсов, продвигающих повестку «управляемых реформ» и «гражданского диалога».
Таким образом, Куба превращена в стратегический полигон новой модели санкционного принуждения без прямого применения силы. Это тонкая технология: Вашингтон стремится не разрушить государственные институты, а направить их в выгодное русло, создавая управляемую трансформацию. Концептуально это - экспорт «мягкого постсоциалистического перехода»: не революции, а контролируемого переформатирования, при котором элита постепенно адаптируется к капиталистической логике под внешним давлением.
Для США Куба - тестовый кейс. Если эксперимент удастся, та же модель может быть применена в Никарагуа, Боливии и даже в Венесуэле после окончательного стабилизирования. Иначе говоря, Куба превращается не просто в мишень, а в лабораторию - площадку, на которой Вашингтон отрабатывает технологию гибридной смены режимов: без танков, но с блокированными банковскими счетами, без вторжений, но с разрушенной энергетикой, без революций, но с управляемыми «реформами». Это - новое лицо доктрины Монро, адаптированное к XXI веку: неолиберальное, инструментальное и предельно прагматичное.
Геоэкономические и стратегические альтернативы
Несмотря на многолетнюю экономическую блокаду и системное удушение, Куба сохраняет поразительную способность к автономному выживанию, опираясь на внутренние ресурсы, географические преимущества и уникальный институциональный опыт адаптации. Это не экономика изобилия, но и не экономика распада: остров сумел выстроить модель устойчивости, основанную на самодостаточности, высоком уровне человеческого капитала и грамотном использовании природных богатств.
Первое преимущество Кубы - география. Остров расположен в самом сердце Карибского бассейна, в зоне пересечения ключевых торгово-логистических маршрутов Западного полушария. Расстояние от Гаваны до побережья Флориды - всего 180 километров, до Мексиканского залива - менее суток морем. После обострения водного кризиса в Панамском канале, где с 2023 года объем прохода судов снизился почти на 40% из-за засухи, началось перераспределение глобальных морских потоков. Это создает окно возможностей для Кубы: остров способен стать важным перевалочным узлом для реэкспортных операций, складской инфраструктуры и сервисных услуг в цепочках поставок между Латинской Америкой, Европой и Азией. Уже в 2025 году обсуждаются проекты по модернизации порта Мариэль, где действует зона свободной торговли с участием инвесторов из Бразилии и Китая. Потенциал этой зоны оценивается экспертами в 2–3 миллиарда долларов оборота ежегодно, если Куба сумеет обеспечить логистическую нейтральность и прозрачные условия транзита для международных партнеров.
Второе преимущество - человеческий капитал. Кубинская система образования - одна из самых эффективных в мире по показателю доступности и охвата. По данным ЮНЕСКО, уровень грамотности на Кубе превышает 99%, а средний уровень образования среди взрослого населения - более 11 лет, что сопоставимо с показателями Южной Европы. Но особую роль играет медицина. Куба экспортирует медицинские кадры и услуги более чем в 67 стран мира, включая Италию, Венесуэлу, Мексику, Анголу и ЮАР. Так называемые «медицинские бригады» приносят государству ежегодно около 3,8 миллиарда долларов - это крупнейший источник валютных поступлений, опережающий туризм и сельское хозяйство вместе взятые. Более 30 тысяч кубинских врачей и медсестер работают за рубежом на основе межгосударственных контрактов, а кубинские фармацевтические центры производят около 70% лекарств, необходимых для внутреннего потребления. За счет этого Куба смогла сохранить базовые социальные стандарты даже в условиях санкций, а также развить направления биотехнологий, вакцинологии и генетических исследований.
Третий столп кубинской устойчивости - природные ресурсы, прежде всего никель и кобальт. По данным Геологической службы США (USGS), Куба входит в пятерку стран мира по запасам никеля - около 800 тысяч тонн, и обладает одними из крупнейших разведанных запасов кобальта в Западном полушарии. Эти металлы - ключевые элементы для производства аккумуляторов, электромобилей и высокотехнологичных сплавов. На фоне глобального энергетического перехода спрос на них растет двузначными темпами: с 2020 по 2024 год мировое потребление никеля увеличилось на 45%, а кобальта - почти вдвое. В лучшие годы, в 2008-м, экспорт этих металлов обеспечивал Кубе до 20% валютных поступлений. Сегодня добыча существенно сократилась из-за устаревших технологий и нехватки инвестиций, однако при притоке китайских или российских капиталов мощности могут быть восстановлены до прежнего уровня. Пекин уже проявил интерес к совместной переработке руд в провинции Ольгин, а Москва рассматривает возможность участия «Норильского никеля» в реанимации месторождения Моа.
Куба, таким образом, обладает не только историческим опытом выживания под давлением санкций, но и объективными предпосылками для экономической самодостаточности. Географическая логистика, высококвалифицированное население и стратегические запасы металлов превращают ее в потенциального игрока нового поколения - не глобального, но регионально значимого. При условии минимального притока инвестиций и сохранения политического баланса остров способен не просто выжить, но и вернуться в число устойчивых экономик Карибского региона.
Внешнеполитическое позиционирование: между выживанием и балансом
Современная Куба, несмотря на сохраняющееся американское эмбарго и хронический экономический дефицит, демонстрирует удивительную дипломатическую гибкость, умело лавируя между ослабленными, но все еще значимыми центрами силы. Гавана не строит ставку на идеологические симпатии - эпоха революционного романтизма Фиделя Кастро ушла. Вместо этого Куба превращается в прагматичного актора, выстраивающего политику выживания и развития в условиях многополярного, но турбулентного мира.
Москва для Кубы сегодня - источник символической легитимации и минимальной экономической подпитки. Россия после 2014 года активизировала сотрудничество с Гаваной, списав около 90% долга в размере 32 миллиардов долларов, и заключила ряд соглашений в энергетике, сельском хозяйстве и военной сфере. Однако реальный масштаб российской помощи остается ограниченным. Поставки нефти с 2019 года снизились в четыре раза, а объем товарооборота по итогам 2024 года не превысил 500 миллионов долларов, что по меркам латиноамериканского региона несущественно. Москва в большей степени рассматривает Кубу как символ исторической дружбы и как инструмент внешнеполитической демонстрации, нежели как приоритетного экономического партнера. Куба же использует Россию как политический козырь - напоминание Западу о возможности альтернативного вектора.
Пекин действует куда осторожнее, но глубже. Китай стал для Кубы фактическим технологическим донором и кредитором последней инстанции. На долю Китая приходится около 30% кубинского импорта электроники, медицинского оборудования и транспортных средств. С 2021 года действуют совместные проекты по развитию солнечной и ветряной энергетики, а в 2023 году начались переговоры о китайских инвестициях в добычу редкоземельных металлов, в частности иттрийсодержащих минералов на востоке острова. Для Китая Куба - не только геополитический наблюдательный пункт в Карибском бассейне, но и площадка для отработки модели экономического присутствия без прямого военного участия. Пекин избегает конфронтации с Вашингтоном, предпочитая мягкую экспансию через кредиты, инфраструктурные контракты и цифровое оборудование.
Параллельно Гавана последовательно продвигает концепцию «мягкой нормализации» отношений с Европейским союзом. После подписания в 2016 году Соглашения о политическом диалоге и сотрудничестве Куба стала для ЕС своеобразным испытательным полигоном для демонстрации независимости от американской внешней политики. Особенно активны в этом процессе Испания, Италия и Франция, для которых кубинское направление сочетает культурно-историческую ностальгию и экономический прагматизм. В 2024 году ЕС инвестировал в кубинскую инфраструктуру более 160 миллионов евро, сосредоточившись на проектах водоснабжения, медицины и агротехнологий. Для Брюсселя Гавана - шанс заявить о «европейской автономии» в международных делах, а для Кубы - возможность смягчить санкционное давление и привлечь валютные поступления без политических условий в американском стиле.
Наконец, Куба делает ставку на возрождение латиноамериканской солидарности в духе, но не в идеологии Боливарианской инициативы начала 2000-х. Центральными партнерами становятся Мексика и Бразилия - две страны, способные сыграть роль буфера против давления Вашингтона. Президент Мексики Андрес Мануэль Лопес Обрадор и президент Бразилии Луис Инасиу Лула да Силва оба выступают за восстановление региональной самостоятельности, за развитие внутренних энергетических и продовольственных связей без оглядки на США. Уже в 2025 году обсуждается идея создания нового механизма взаимопомощи в энергетике - условного «Petrocaribe 2.0», но на сугубо прагматической основе. Вместо идеологического лозунга - расчеты в национальных валютах, вместо бартерных поставок нефти - совместные инвестиции в переработку и транспортировку энергоресурсов.
Энергетический кризис и рост цен на продовольствие толкают Латинскую Америку к сближению, и Куба пытается стать интеллектуальным центром этого процесса, используя свой исторический авторитет. В 2024 году объем товарооборота Кубы с Мексикой вырос на 38%, а с Бразилией - на 42%. Параллельно возобновлены прямые авиарейсы, гуманитарные обмены и совместные программы в сфере медицины - традиционного экспортного сектора Кубы.
Таким образом, современная стратегия Гаваны - это игра на нескольких шахматных досках одновременно. Куба больше не идеологический бастион, а остров дипломатического реализма. Ее расчет - на многовекторность, на баланс между Москвой и Пекином, на политическое окно в Европу и на стратегическую опору в латиноамериканском юге. В мире, где даже сверхдержавы вынуждены искать компромиссы, Куба превращает слабость в инструмент выживания и делает из геополитической изоляции - площадку для маневра.
Сценарный анализ: три траектории
Сценарий «замороженной устойчивости». Режим сохраняет монополию на власть, экономика стабилизируется на низком уровне за счет доходов от медицины и металлов. Куба превращается в модель «постэнергетического социализма» с минимальными связями с внешним миром.
Сценарий «внутренней трансформации». Внутрипартийная фракция реформаторов инициирует ограниченные экономические реформы - либерализацию мелкого бизнеса, частичную приватизацию, легализацию валютных обменов. Взамен США ослабляют санкции. Система сохраняется, но в смягченном виде - по модели Вьетнама.
Сценарий «управляемого транзита». Экономический коллапс и идеологическая эрозия приводят к появлению новой элиты из числа военных или технократов, которая, оставаясь в рамках национального суверенитета, инициирует политическую реформу под контролем внешних гарантов (ЕС, Китай). Этот вариант минимизирует риск хаоса, но ведет к постепенной утрате революционной идентичности.